Свадьба как бухгалтерская проводка
Чтобы понять этот парадокс, нужно прежде всего отказаться от представления о чукотской свадьбе как о начале супружеской жизни. Этнографические источники XVIII–XX веков, от фундаментальных трудов Владимира Богораза до полевых записей Ильи Вдовина, рисуют картину, в которой свадебный обряд выступает не точкой отсчёта, а скорее финальной печатью на документе. Подтверждением уже случившегося.
Основные ритуалы чукотского бракосочетания включали помазание лиц жениха и невесты кровью жертвенного оленя, жертвоприношения огню и «кормление» домашних духов-охранителей. Эта кровь имела строго определённое значение: она символизировала разрыв невесты с родом отца и её переход в род мужа. Огонь же — центральный элемент очага — считался живой субстанцией, священной энергией, обеспечивающей непрерывность семьи. Никакой мистики вокруг «первой близости» в этом ритуале не содержалось вовсе.
Более того: к моменту совершения обряда невеста, как правило, уже жила в семье жениха. А иногда — уже и в его пологе. Обычай «отработки за жену» (пастушество у будущего тестя) предполагал, что молодой человек в течение года, а то и дольше, трудился в хозяйстве невесты, проходя проверку на трудолюбие и хозяйственную сметку. И лишь по завершении этого испытания, если тесть оставался доволен, следовала собственно свадебная церемония. За это время будущие супруги не только привыкали друг к другу, но и нередко уже состояли в интимных отношениях. Свадьба лишь легализовала и символически закрепляла союз, фактически существовавший.
Девственность, которой не придавали значения
Европейское понятие «девственности» в чукотской системе ценностей попросту отсутствовало. Как отмечал Богораз, чукчи называли девушку не каким-то особым термином с оттенком чистоты, а описательно — «женщина, ещё не бывшая в употреблении». Звучит грубовато для нашего уха, но в этой формулировке нет ни осуждения, ни сакрализации. Просто констатация факта.
Добрачные связи у чукчей не только не порицались, но и считались делом естественным. Существовало даже особое понятие — «тайная любовь». Родившемуся до брака ребёнку никогда не говорили, что он нежеланный или «незаконный». Более того, первенцы дочерей нередко получали в наследство родительское стадо — случай, немыслимый в патриархальной европейской традиции.
Причина такой терпимости крылась отнюдь не в «раскрепощённости нравов» в романтическом смысле. Она лежала в плоскости демографии и выживания. Детская смертность на Чукотке была чудовищной. Каждый ребёнок — будущий пастух, охотник, продолжатель рода — представлял собой ценность, независимо от обстоятельств появления на свет. Родители невесты были прямо заинтересованы в том, чтобы их дочь забеременела как можно раньше и чтобы жених, уже живущий в их доме, не терял времени даром. Искусственное сдерживание близости до свадьбы противоречило бы элементарному демографическому расчёту.
«Товарищество по жене»: брак как социальный договор
Ещё один пласт чукотской брачной культуры, окончательно разрушающий европейские представления о супружеской верности и первой ночи, — институт, известный в этнографической литературе как «товарищество по жене» (н’эв-тумгын, от чукотского и’эвъэн — «жена» и тумгытум — «товарищ»).
Современный взгляд на этот обычай далёк от прежних интерпретаций советской этнографии, видевшей в нём «пережиток группового брака». Елена Давыдова в работе, опубликованной в «Этнографическом обозрении», показывает, что практика обмена жёнами создавала не столько сексуальный, сколько социальный эффект: между мужчинами устанавливались отношения, которые сами чукчи сравнивали с родственными. Двое мужчин, обменявшись «правом доступа», становились «товарищами» — со всеми вытекающими обязательствами взаимопомощи, защиты и кровной мести.
У этого института были и сугубо практические измерения. В условиях перманентных войн с коряками, юкагирами, эскимосами и русскими чукотское общество нуждалось в гибких механизмах расширения круга «своих». Товарищество по жене выполняло функцию, которую сегодня назвали бы «сетевым взаимодействием»: оно связывало разрозненные группы взаимными обязательствами, делая их единым организмом перед лицом внешней угрозы. Участники этого союза совершали совместные жертвоприношения и помазание кровью — те же обряды, что и при обычном браке, после чего считались «принадлежащими к одному огню».
Экономика вместо романтики
В конечном счёте ответ на вопрос, почему у чукчей не было первой брачной ночи, сводится к одной простой формуле: брак у чукчей был экономическим институтом, а не романтическим событием. Одинокий мужчина, не сумевший обзавестись женой, считался ущербным и неполноценным — он не мог вести нормальное хозяйство, не имел отдельного полога и был обречён на зависимое положение. Жена была не «объектом желания», а рабочей силой, помощницей, матерью будущих пастухов.
В этой системе координат первая брачная ночь — как символический акт, отделяющий «до» от «после», — теряла всякий смысл. Если интимные отношения уже существовали, если их никто не запрещал и не регламентировал, если они были частью повседневного быта, а не исключительным событием, то «первой» просто нечего было быть. Свадьба не открывала дверь в спальню — она закрывала сделку.
Чукчи, узнав о европейском обычае, искренне смеялись. Их собственная жизнь, подчинённая логике вечной мерзлоты и выживания рода, давно ниспровергла этот миф. И, возможно, именно в этой способности отбрасывать ритуалы, не приносящие практической пользы, и заключается одна из причин, по которой они выжили там, где европейская цивилизация пасовала.
