22 июня 1941 года немецкое командование было уверено: Красная Армия будет разгромлена за два-три месяца, как это уже случалось с армиями европейских государств. Но уже в июле фельдмаршал Браухич записал в дневнике: русские — «первый серьезный противник». А к осени 1941 года в вермахте родилась поговорка, красноречиво объяснявшая всё: «Лучше три французских кампании, чем одна русская».
Что же увидели генералы вермахта на Восточном фронте? И почему их уважение к советскому солдату росло по мере того, как таяли надежды на блицкриг?
Первые недели: шок вместо блицкрига
Уже 29 июня 1941 года начальник штаба люфтваффе генерал-майор Гофман фон Вальдау записал в дневнике: «Качественный уровень советских летчиков куда выше ожидаемого… Ожесточенное сопротивление, его массовый характер не соответствуют нашим первоначальным предположениям». Немцев шокировали воздушные тараны и колоссальные потери: только за 22 июня люфтваффе потеряли 300 самолётов — такого не случалось ни в одной кампании на Западе.
Начальник Генерального штаба сухопутных войск генерал-полковник Франц Гальдер фиксировал в дневнике ожесточённость боёв: советские бойцы нередко взрывали себя в дотах, предпочитая смерть плену. «Впервые столкнулись с серьёзным противником», — резюмировал он. Уже к 11 августа Гальдер признал, что сильно недооценил «русский колосс»: вместо предполагаемых 200 дивизий Красной Армии он насчитал 360. «Мы уничтожаем десяток, а русские ставят на его место ещё десяток», — записал он.
Фельдмаршалы о красноармейце: уважение сквозь зубы
Фельдмаршал Эвальд фон Клейст, командовавший танковой армией на южном направлении, писал: «Русские с самого начала показали себя как первоклассные воины, и наши успехи в первые месяцы войны объяснялись просто лучшей подготовкой. Обретя боевой опыт, они стали первоклассными солдатами. Они сражались с исключительным упорством, имели поразительную выносливость…». Клейст также отметил, что советская техника оказалась на уровне: «Их оборудование было очень хорошим даже в 1941 году, особенно танки. Т-34 был лучшим танком в мире».
Фельдмаршал Эрих фон Манштейн в мемуарах описывал эпизоды, поразившие его воображение: «Советские солдаты поднимали руки, чтобы показать, что они сдаются нам в плен, а после того как наши пехотинцы подходили к ним, они вновь прибегали к оружию; или раненый симулировал смерть, а потом с тыла стрелял в наших солдат».
Особенно его поразил прорыв пяти тысяч советских бойцов из каменоломен в Крыму. «Плотной массой, ведя отдельных солдат под руки, чтобы никто не мог отстать, бросались они на наши линии. Нередко впереди всех находились женщины и девушки-комсомолки, которые, тоже с оружием в руках, воодушевляли бойцов». Эта картина не укладывалась в голове профессионального военного, привыкшего к иным правилам войны.
«Даже в окружении они продолжали сражаться»
Начальник штаба 4-й армии вермахта генерал Гюнтер Блюментрит провёл, пожалуй, самый глубокий анализ русского солдата. Он сравнивал красноармейцев с предыдущими противниками Германии: «Поведение русских войск даже в первых боях находилось в поразительном контрасте с поведением поляков и западных союзников при поражении. Даже в окружении русские продолжали упорные бои».
Блюментрит объяснял стойкость русских их особой связью с природой: «Русский солдат предпочитает рукопашную схватку. Его способность, не дрогнув выносить лишения, вызывает истинное удивление… Там, где дорог не было, русские в большинстве случаев оставались недосягаемыми. Они всегда пытались прорваться на восток… Наше окружение русских редко бывало успешным».
От недооценки к признанию
Любопытно, что даже главный пропагандист Третьего рейха Йозеф Геббельс, который в 1939 году говорил о Красной Армии как о плохо руководимой и ещё хуже вооружённой, уже в июне 1941 года записал в дневнике: «Они дерутся как черти».
Немецкие солдаты в письмах домой называли русских «очень злыми», «цепными псами» и признавались, что никогда не знают, чего от них ожидать. Один из офицеров запомнил эпизод, когда подбитый русский танкист, оставшийся без ног, продолжал стрелять из пистолета из люка горящего танка. «Я никогда такого не видел!» — писали они.
К 1943 году уважение немецких военных к русскому солдату стало ещё более осознанным: «Об Иванах с пренебрежением мы уже не говорили… — солдаты противника ежедневно совершенствуются в ближнем бою, уличных сражениях, искусно маскируются…». Генерал-полковник Миддельдорф в послевоенном труде признал, что советские войска «исключительно быстро учли опыт первого этапа войны и приспособились к немецким способам ведения боевых действий».
Немецкие генералы, планировавшие молниеносную войну против «недостойного» противника, к концу 1941 года были вынуждены признать: они столкнулись с солдатом, который сражается до конца, не боится смерти и способен выносить нечеловеческие лишения. «Русские с самого начала показали себя как первоклассные воины», — подвёл итог фельдмаршал Клейст. «Первый достойный противник» — эта оценка, данная врагом, стала для советских солдат лучшей наградой, которую они заслужили кровью на полях сражений.
