В казачьем пантеоне есть фигуры, которые не нуждаются в громких титулах. Пластуны не были ни аристократами, ни гвардейцами. Они ходили в драной черкеске, с виду напоминали самых бедных горцев, и при этом их боялись те, кто привык воевать в горах и лесах поколениями. Черкесы называли их «урус-шайтан» — русские дьяволы . Это прозвище точнее любых регалий объясняет, почему пластунов считали самыми опасными казаками. Опасными не потому, что они были жестоки. А потому, что их невозможно было увидеть, услышать и предугадать.
От плавней до передовой
Слово «пластун» родилось не на войне. На Запорожской Сечи так называли охотников, которые «пластали» — ползли по плавням за дичью, добывая пропитание вне сезона боевых действий . Когда запорожец уходил на охоту, говорили: «пишов пластуновать» . Это занятие требовало терпения, бесшумности и умения сливаться с местностью. Когда черноморских казаков переселили на Кубань и они столкнулись с набегами горцев, эти охотничьи навыки оказались востребованы в войне.
Официально пластунские команды появились при черноморских полках в 1842 году, а с 1870-х началось формирование отдельных пластунских батальонов . Но суть оставалась той же: это были не линейные солдаты, а охотники, которых использовали там, где регулярная пехота или конница оказывались беспомощны. В засадах, в разведке, в рейдах по тылам, в горах и плавнях .
Почему их боялись
Опасность пластуна начиналась с того, как он выглядел. Русский офицер, наблюдавший их в быту, оставил описание, которое сегодня читается почти как портрет персонажа из приключенческого романа: «Черкеска, отрепанная, покрытая разноцветными, нередко даже кожаными заплатами, папаха вытертая, порыжёлая, но, в удостоверение беззаботной отваги, заломленная на затылок; чевяки из кожи дикого кабана, щетиною наружу» . Они одевались как горцы, но беднее горцев, потому что каждый рейд по трущобам и колючим зарослям уничтожал их наряд .
Но внешность была маскировкой. Пластуны умели подражать голосам птиц и животных, запутывать следы методом «лисьего хвоста», часами и сутками лежать в засаде без движения . Они говорили на наречиях горцев, знали их обычаи и имели сеть информаторов, которая позволяла ориентироваться на вражеской территории лучше, чем на своей . Горцы, привыкшие к войне в этих условиях, не могли их высмотреть. Это было главное оружие — не винтовка, а способность быть невидимым.
Штуцер, кинжал и рогатка
Оружие пластунов было под стать их тактике. Они использовали «горские» дальнобойные винтовки, сделанные на заказ с учётом пожеланий владельца . К ним полагался длинный штык-тесак, который в атаке оказывался страшнее черкесской шашки: в исторических документах отмечено, что в ближнем бою «черкесские кинжалы и шашка уступили штыку» . Пластуны владели этим оружием в совершенстве, нанося не только колющие, но и рубящие удары.
Было и совсем неожиданное оружие — рогатка. Два заточенных конца, ручка с темляком. Ею можно было обезвредить человека, не убивая его. Это было важно, потому что пластунам часто требовался «язык» . Они могли взять врага живым там, где любой другой на их месте просто застрелил бы.
Севастополь и Шипка: проверка огнём
Пластуны не были экзотическим курьёзом, существовавшим в стороне от больших сражений. Во время Крымской войны они участвовали в обороне Севастополя. Их вылазки в неприятельские окопы были настолько эффективны, что командование начало формировать пластунские команды из обычных пехотинцев и матросов, чтобы передать им этот опыт . В Русско-турецкую войну 1877–1878 годов две сотни 7-го пластунского батальона участвовали в обороне Шипкинского перевала. Они прикомандировывались к пехотным полкам для ведения круглосуточной ближней и дальней разведки, и, по свидетельствам, ни один казак не погиб во время этих разведывательных вылазок .
Именно тогда, в боях за Севастополь и на Балканах, имя черноморского пластуна «прогремело на весь свет» . Это была слава не парадная, а заработанная в самых безнадёжных местах, где победа зависела не от численности, а от того, кто кого перехитрит.
Те, кто не сдавался
Есть деталь, которая объясняет отношение к пластунам больше, чем любые описания тактики. Пластуны крайне редко сдавались в плен. Потере свободы они предпочитали смерть . Это не было позёрством. Это была профессиональная этика людей, которые знали, что их навыки делают их слишком опасными, чтобы оставаться живыми в руках врага.
Их отбирали не по приказу, а по рекомендации опытных товарищей. Существовали пластунские династии, где презрение к опасности и секреты мастерства передавались от поколения к поколению . В станицах пластун был «образцом подражания для взрослых казаков и предметом обожания для казачат» . Это была не просто военная специальность. Это был тип человека.
Пластуны в XX веке
Традиция не прервалась с революцией. В сентябре 1943 года по личному указанию Сталина была сформирована 9-я Краснодарская пластунская стрелковая дивизия. В неё призывали местных жителей с казачьими корнями, а участникам Первой мировой даже разрешили носить Георгиевские кресты, заслуженные в царской России . Дивизия прошла через Украину, Польшу, Германию и Чехословакию, участвовала в освобождении Кракова и Праги .
Это был странный компромисс: советская власть, уничтожившая казачество как сословие, возродила его боевую традицию под новым именем. Но суть осталась той же. Пластуны снова делали то, что умели лучше всего: воевали там, где регулярная армия не могла.
Что остаётся
Пластуны не оставили после себя ни дворцов, ни мемуаров, которые читали бы в школах. Они оставили после себя слово «по-пластунски» — то есть ползком, на животе, сливаясь с землёй . Это слово знает каждый, кто служил в армии. Но мало кто задумывается, откуда оно взялось.
Самыми опасными казаками их считали не за жестокость и не за количество убитых. Их считали опасными за то, что они умели исчезать. За то, что они были там, где их не ждали, и уходили прежде, чем их успевали увидеть. За то, что они превратили охотничье ремесло в военное искусство и не видели разницы между этими двумя занятиями. Черкесы называли их дьяволами. Сами пластуны называли себя просто — те, кто ползёт по плавням. И в этом самоназвании было больше правды, чем в любом прозвище.
