Представьте себе вполне обыденную ситуацию: вы делаете комплимент привлекательной женщине, или умиляетесь играющему ребенку, восклицая: «Какая прелесть!». Сегодня это высшая форма одобрения. Но окажись вы в Москве начала XVIII века, за такие слова вас в лучшем случае огрели бы палкой по спине, а в худшем — потащили бы в застенок Тайной канцелярии.
«Прелестные письма»: почему за них рубили головы
Чтобы понять изначальный смысл слова «прелесть», нужно разобрать его на составные части. Приставка «пре-» в старославянском и древнерусском языках означала превосходную степень (как в словах «премудрый» или «превеликий»). Корень «лесть» в древности имел значение обмана, хитрости и коварства.
Таким образом, первоначально «прелесть» — это абсолютная, высшая форма лжи. Это обман, возведенный в абсолют.
Именно поэтому в документах XVII–XVIII веков вы никогда не встретите слово «прелесть» в романтическом контексте. Зато оно обильно фигурирует в уголовных и политических делах. Когда Степан Разин, а позже Емельян Пугачев поднимали бунты, они рассылали по деревням и казачьим станицам грамоты с призывами убивать бояр и присоединяться к восстанию. В официальном государственном делопроизводстве и приказах эти листовки официально именовались «прелестными письмами».
Государство не делало бунтовщикам комплиментов. На языке того времени «прелестное письмо» означало «лживое, соблазняющее на преступление, коварное послание». Хранение такой «прелести» гарантировало дыбу, рваные ноздри и плаху.
Бесовское наваждение: диагноз от православных аскетов
Еще более мрачный смысл слово имело в церковной литературе. В православной аскетике до сих пор существует строгий термин — «духовная прелесть» (или просто «прелесть»).
Согласно трудам святителя Игнатия (Брянчанинова) и древних отцов Церкви, состояние «прелести» — это тяжелейшее духовное заболевание, при котором человек принимает бесовскую ложь за божественную истину. Если монаху являлись видения ангелов, и он начинал мнить себя святым пророком, опытные старцы диагностировали: «Впал в прелесть». То есть оказался обманут дьяволом, соблазнен собственной гордыней.
В словарях русского языка XI–XVII веков глагол «прельстить» выступает абсолютным синонимом слов «совратить», «одурачить», «заманить в ловушку». Как же вышло, что сатанинский морок превратился в милую безделушку?
Французская революция смыслов
Смысловой кульбит произошел в конце XVIII — начале XIX века. Виновницей стала тотальная галломания (увлечение французским языком и культурой) среди русского дворянства.
Светское общество зачитывалось французскими романами. В них часто встречалось слово charme (шарм, очарование). Этимологически французское charme восходит к латинскому carmen — колдовство, магическое заклинание. Французы еще в Средневековье романтизировали этот термин: колдовство превратилось в «магическое притяжение женщины».
Когда русские переводчики и поэты эпохи Карамзина и Жуковского искали отечественный аналог для перевода charme, они взяли слово «прелесть». Логика была изящной: как дьявол соблазняет и затуманивает разум иллюзией, так и невероятно красивая женщина лишает мужчину рассудка, «прельщает» его. Религиозный ужас выветрился, уступив место светскому, куртуазному кокетству.
К эпохе Пушкина процесс завершился. У Александра Сергеевича мы уже читаем про «гений чистой красоты» и видим вполне современное употребление: «Ах, какая прелесть!». Буквально за одно столетие нация забыла изначальный, криминально-мистический смысл слова.
Зараза: убийственный комплимент.
«Прелесть» — не единственный смысловой перевертыш. Откроем академический труд академика В.В. Виноградова «История слов» и посмотрим на эволюцию слова «зараза». Сегодня назвать так девушку — верный способ получить пощечину. А вот в первой половине XIX века это был изысканный комплимент.
Поэт Николай Языков (современник и друг Пушкина) писал в 1820-х годах:
«Меня пленил твой взор живой, / И стан, и девственная роза, / И прелесть утренней заразы…»
А в популярном романсе тех лет были такие строки:
«Не смотри на нее, не смотри! / В ней сокрыта зараза любви!»
Какая муха укусила поэтов золотого века? Никакой ошибки здесь нет. Глагол «заразить» происходит от древнерусского «разить» — бить, поражать (сравните: «сразить наповал», «поразить мишень»). В XVIII веке слово «зараза» означало то, что сражает, убивает наповал.
Когда поэт называл женщину «заразой», он имел в виду, что ее красота настолько сокрушительна, что сражает мужчину в самое сердце. Это был аналог современного сленгового «убийственная красотка» или английского drop-dead gorgeous.
В медицинском смысле для обозначения инфекции в старину использовали слова «мор», «поветрие», «прилипчивая хворь». И лишь во второй половине XIX века, с бурным развитием микробиологии, врачам понадобился строгий научный термин для перевода латинского infectio. Медики позаимствовали слово «зараза» (то, что поражает организм). Постепенно медицинский смысл полностью вытеснил поэтический, превратив «заразу» сначала в диагноз, а потом и в дворовое ругательство.
Позорище: поход в театр
Еще одна жертва беспощадной языковой эволюции — слово «позор».
Если вы приедете в современную Чехию или Сербию (языки которых развивались из того же праславянского корня, что и русский) и увидите на улице плакат с надписью «Pozor!», не пугайтесь. Это переводится просто как «Внимание!».
В древнерусском языке глагол «зрети» означал «смотреть» (отсюда слова «зрение», «зритель», «обозрение»). Слово «позор» изначально означало «то, на что смотрят» — зрелище, панораму. В словарях допетровской эпохи «позорище» — это абсолютно нейтральное обозначение театра, цирка или любого публичного представления.
В текстах XVII века можно встретить фразы вроде: «Царь со свитой изволили смотреть позорище» (то есть смотрели спектакль).
Как же зрелище стало стыдом? Виновата судебная система. Самым распространенным наказанием за мелкие кражи и мошенничество на Руси было публичное унижение. Преступника привязывали к позорному столбу на площади, чтобы все желающие могли на него посмотреть, плюнуть или кинуть гнилое яблоко. Это называлось «выставить на позор» — то есть выставить на всеобщее обозрение. Со временем ассоциация с публичным наказанием и стыдом оказалась настолько сильной, что первоначальный смысл («просто зрелище») исчез без следа.
Урод в семье: потерянная красота
Завершает наш аналитический разбор слово, парадоксальность которого осознаешь не сразу. Взгляните на слово «урод». В польском языке (близкородственном нашему) слово uroda до сих пор означает «красота». И это логично!
В древнерусском языке корень «род» — один из самых сакральных (родина, родители, природа, родник). Приставка «у-» означала близость, принадлежность (у дома, у реки). «Уродом» (или «урожаем») называли то, что уродилось, появилось на свет. В некоторых русских говорах вплоть до XIX века «уродом» почтительно называли первенца — главного наследника, того, кто стоит «у рода», продолжает его.
Но почему благородный продолжатель рода превратился в чудовище? Исторические лингвисты связывают это с древним институтом юродства. «Юродивый» (производная от того же корня) — человек, который отринул мирскую жизнь, выпал из нормальной социальной структуры рода. Со временем «урод» стало означать человека с физическими или психическими аномалиями, того, кто не похож на свою семью, выпадает из стандарта («в семье не без урода»). Первоначальный позитивный смысл сохранился лишь в земледелии — в слове «урожай» (то, что хорошо уродилось).
