Представьте: народ столетиями живет на берегах водоема, в котором плещется больше пресной рыбы, чем где-либо в Сибири, — омуль, осетр, сиг, хариус. И почти не забрасывает сетей. Русские землепроходцы XVII века, дойдя до Байкала, поразились этому обстоятельству едва ли не больше, чем самому «морю»: рыбные богатства, от которых у казаков разбегались глаза, местные жители обходили стороной. Ленивыми бурят не назвал бы никто — скотоводы и охотники они были превосходные. Причина лежала в другой плоскости: Байкал был для бурята не угодьем, а святыней, и отношения с ним строились не по законам промысла, а по законам веры.
Не озеро, а Далай: имя, которое нельзя произносить всуе
Первое, что надо понять: буряты никогда не называли Байкал озером. В бурятском языке он — «далай», море, океан, беспредельность. Тем же словом монгольские народы обозначали высшую степень величия — отсюда и титул далай-ламы, «океана мудрости». Обыденное имя к Байкалу не прикладывалось в принципе: к нему обращались «Байгал-далай» или почтительно — «Байгал-баабай», отец Байкал.
С именем было связано и поведение. На берегу запрещалось кричать, браниться, ссориться — считалось, что море слышит. Нельзя было указывать на Байкал пальцем. Проезжая мимо почитаемых мест — а весь байкальский берег был усеян ими, — полагалось остановиться и совершить возлияние: «брызнуть» молоком или молочной водкой духам-хозяевам. Обряд этот, известный как сэржэм, этнографы фиксировали на Байкале вплоть до XX века, а в смягченном виде он жив и сегодня — всякий, кто ездил по ольхонской дороге, видел бурханы с монетами и лентами.
Иными словами, Байкал был не частью пейзажа, а личностью — старшим, суровым и настолько могущественным, что мелочиться при нем не смел никто.
Хозяева воды: чью «скотину» пришлось бы ловить
Теперь — сердцевина запрета. В традиционной картине мира бурят, подробно описанной Хангаловым и позже систематизированной Михайловым в фундаментальном труде «Бурятский шаманизм», у каждой горы, реки и озера есть эжин — дух-хозяин. У Байкала хозяин был из самых грозных, а самым знаменитым его «наместником» считался Хан Хото-баабай, обитавший, по поверьям, в пещере Шаманской скалы на Ольхоне — главной святыне всего Прибайкалья. Мимо этой скалы веками не ездили, а женщинам приближаться к ней запрещалось вовсе; копыта лошадей, по свидетельствам этнографов, обматывали, чтобы не тревожить духа стуком.
Кроме эжинов, в воде жили лусы (лусад) — духи водной стихии, образ, общий для монгольских народов и описанный еще Банзаровым в его «Черной вере». И вот здесь кроется ключ к рыболовному табу: обитатели вод находились в ведении лусов, были, если угодно, их достоянием — как скот является достоянием скотовода. Закинуть сеть в священное море значило запустить руку в чужое стадо, причем стадо хозяина, с которым не поспоришь. Наказание мыслилось вполне конкретным: болезни, падеж скота, гибель на воде. Байкал, с его внезапными штормами — сарма срывается с гор за считаные минуты и переворачивает лодки, — регулярно поставлял «подтверждения» тому, что шутить с хозяином не стоит.
Отсюда же — целый свод водных запретов, зафиксированных Галдановой в работе о доламаистских верованиях бурят: нельзя осквернять воду нечистотами, полоскать в источнике грязное, лить в воду молоко и кровь, бросать острые предметы, способные «поранить» хозяина воды. Вода — стихия чистоты, и человек при ней — гость, а не распорядитель.
Экономика кочевника: рыба как пища последней крайност
Было бы неправдой сводить все к одной мистике — у табу имелось прочное хозяйственное основание, и наука его хорошо видит. Буряты — классические кочевые скотоводы монгольского мира. Их богатство и статус измерялись скотом; мясная и молочная пища считалась «белой» и «красной» — благородной, правильной, своей. Рыба в этой системе ценностей стояла на самой низкой ступени. Как отмечает Наталия Жуковская в исследованиях традиционной культуры монголов, у кочевников Центральной Азии рыба вообще практически исключалась из рациона — и по религиозным соображениям, и по статусным: рыбачить — значит расписаться в том, что у тебя нет скота. Есть рыбу человека могла заставить только крайняя нужда, а нужда — позор.
Так сакральный запрет и хозяйственный уклад подпирали друг друга. Кочевнику с тысячными табунами рыба была попросту не нужна — и тем легче было объяснять воздержание от нее волей духов. Обратное тоже верно: пока рыболовство оставалось делом презренным, некому было и оспаривать табу.
Когда запрет дал трещину: русский невод на священном море
Честный рассказ требует оговорки: абсолютным и вечным табу не было. Все изменил XVII век. Русские остроги — Баргузинский, Верхнеангарский, Иркутский — встали на байкальских берегах, и для переселенцев, не связанных местными запретами, омулевые косяки стали золотой жилой. Промысловое рыболовство на Байкале — во многом русское детище, и это признают все историки региона.
А дальше произошло то, что происходит с табу при смене хозяйственных условий. Часть бурят, потерявшая скот и пастбища, стала наниматься на русские рыбные промыслы — сначала со скрежетом, преодолевая и веру, и стыд. К XIX веку сложились целые группы бурят-рыбаков: кударинские буряты в дельте Селенги ловили омуля артелями и славились как мастера этого дела, рыбачили и ольхонские буряты. Показательно, однако, как обставлялся промысел: перед путиной устраивали обряды, просили у хозяина моря разрешения и удачи, первую рыбу и долю улова «возвращали» духам. Табу не исчезло — оно перестроилось в договор: брать можно, но с поклоном, с мерой и с благодарностью. Хангалов, сам уроженец Прибайкалья, застал и записал эти рыбацкие обряды в конце XIX века.
