Будка с надписью «Чистка обуви» стояла у каждого вокзала, у входа в метро, на углу Кузнецкого и Петровки. Внутри — щётки, бархотки, кремы, шнурки на гвоздике, и человек с тёмным лицом, который за пятнадцать копеек доводил ботинок до зеркала. Москвичи знали: это ассириец. Знали так твёрдо, что сами слова «ассириец» и «чистильщик» в городском языке были почти синонимами. Откуда взялись эти люди и почему заняли именно эту нишу — история, в которой уместились геноцид, две империи и одна советская артель.
Народ без страны
Ассирийцы — потомки населения древней Месопотамии, говорят на новоарамейском языке и исповедуют христианство с первых веков. К началу ХХ века они жили горными общинами на стыке Османской империи и Персии: в Хаккяри, вокруг озера Урмия, в Мосульском вилайете. Собственного государства не было с VII века до нашей эры, зато были патриарх Церкви Востока как светский и духовный глава и память о том, что они — не курды и не персы.
Россия вошла в их жизнь дважды. После Туркманчайского мира 1828 года часть урмийских ассирийцев переселилась в Закавказье — так появились ассирийские сёла в Армении и Грузии. В 1898 году урмийский епископ Мар Ионан с паствой перешёл в православие, и в Урмии открылась Русская духовная миссия. Для ассирийцев Россия стала единственной христианской державой, на которую можно было рассчитывать.
Катастрофа 1915–1918 годов
В Первую мировую ассирийцы Хаккяри выступили на стороне России. Расплатились за это тем, что у них самих называется «Сейфо» — «меч». Турецкие войска и курдские отряды вырезали ассирийские районы одновременно с армянскими; по разным оценкам, погибло от трети до половины народа.
Уцелевшие бежали в Урмию под защиту русской армии. В 1918 году армия ушла, в марте был убит патриарх Мар Шимун XIX Беньямин, летом Урмия пала. Семьдесят-восемьдесят тысяч человек двинулись на юг, к англичанам в Хамадан и Бакубу; дошла едва ли половина. Меньший поток — на север, через Джульфу в Закавказье и дальше в Россию. Так ассирийцы оказались в Тифлисе, Ростове, Краснодаре, Киеве, Харькове, Ленинграде и Москве.
Важная деталь: это были беженцы, а не переселенцы. Крестьяне и горцы без городских профессий, без русского языка, многие — с персидскими паспортами. В Москве 1920-х они составили общину в несколько тысяч человек, компактно осевшую в центре, прежде всего в районе Самотёки.
Почему именно обувь
Ответ складывается из нескольких слагаемых, и ни одно по отдельности не объясняет картину.
Первое — порог входа. Чистка обуви не требовала ни образования, ни языка, ни капитала. Ящик, две щётки, банка ваксы — и можно работать завтра. Для людей, которые вчера шли через горы, другого выбора часто не было.
Второе — время. Ассирийцы пришли в Москву на излёте военного коммунизма и застали НЭП. Мелкий уличный промысел легализовали, и чистильщики работали по патенту. Когда к концу 1920-х частника начали выдавливать, ассирийцев не разогнали, а организовали. В Москве возникла артель «Трудассириец», объединившая чистильщиков в кооператив с уставом, членскими книжками и закреплёнными точками. Сергей Михайлов, подробнее всех изучавший московскую общину, показывает, что артель была одновременно и производственной единицей, и национальным институтом — через неё решались вопросы жилья, пособий, школы.
Третье — замкнутость. Ремесло передавалось внутри семьи и внутри общины. Точка у метро была не просто рабочим местом, а семейным активом, который переходил от отца к сыну, от дяди к племяннику. Чужому войти в эту сеть было практически невозможно — не потому что запрещали, а потому что свободных мест не возникало. Так ниша закрепилась за одним народом на три поколения.
Четвёртое — статус. В обществе, где власть называла себя рабочей, чистильщик обуви находился на самой нижней ступени, и конкурентов на это место не было. Ассириец, у которого альтернативой был рынок или грузчик, шёл охотно: заработок при хорошей точке был выше заводского, и притом «свой», наличный, ежедневный.
Тридцать седьмой
Советская власть ассирийцев сначала поддержала. В 1924 году был создан Всероссийский союз ассирийцев «Хаядта», в Тбилиси выходила газета на новоарамейском «Кохва д-Мадынха» — «Звезда Востока», в Москве работала ассирийская школа. К концу 1930-х всё это закрылось, а в 1937–1938 годах община попала под каток. Формальным поводом служило персидское подданство, которое многие сохраняли: в январе 1938 года национальные операции НКВД распространили на «иранцев», и ассирийцы пошли по этой линии.
В 1949 году удар пришёлся по закавказским ассирийцам: вместе с греками и «дашнаками» их выселяли из Грузии и Армении в Казахстан и Сибирь. Московской общины это коснулось меньше, и, возможно, именно поэтому будки в столице пережили эпоху. Профессия оказалась спасительной: чистильщик никому не мешал, ни на что не претендовал и всегда был на виду, что для власти означало — под контролем.
Будка как малое предприятие
В 1960 году промысловую кооперацию упразднили, артели перевели в систему бытового обслуживания, но внутри будки мало что изменилось. Чистильщик по-прежнему был сам себе хозяин. Он торговал шнурками, стельками, кремом, который доставал через своих; чинил молнии; знал всех в округе. В будке можно было оставить сумку, спросить дорогу, разменять рубль. В 1970–1980-е, когда дефицит стал нормой, обувная будка оказалась одной из немногих точек города, где всегда было то, что нужно: нужного размера шнурки, нужного цвета крем.
Это была параллельная экономика, которую государство терпело, потому что она была мелкой, а потребность — всеобщей. Ассирийцы в ней чувствовали себя естественно: торговля и ремесло в семейном кругу были их укладом задолго до Москвы.
Советская власть кончилась, и профессия кончилась с ней. В 1990-е и 2000-е будки постепенно исчезли с улиц как «несанкционированная торговля», ассирийская молодёжь ушла в другие дела, а старики доживали в тех же квартирах на Самотёке и Дубровке. По переписям в Москве живёт две-три тысячи ассирийцев. В 1998 году на Дубровке освятили храм Март Марьям — первую ассирийскую церковь в городе. Рядом с ней по воскресеньям говорят на языке, прямом наследнике того, что звучал в Ниневии.
Будки с надписью «Чистка обуви» остались в кино и на старых фотографиях. Они были не просто деталью московского быта. Это был след одной из страшных катастроф ХХ века, которая докатилась до центра Москвы и приняла форму маленького ящика с щётками. Народ, потерявший страну, нашёл в чужом городе угол размером два на два метра и держал его семьдесят лет.
