Начать придётся с неудобного: закона, циркуляра или судебного решения, которым в Российской империи запрещалось бы снимать отпечатки пальцев у женщин или не признавались бы такие отпечатки доказательством, не существует. В архивных публикациях по истории уголовного сыска, в работах по истории криминалистики такой нормы никто не предъявил. Перед нами не юридический факт, а устойчивый пересказ, у которого, впрочем, есть реальное основание: женщин в дактилоскопических картотеках империи действительно почти не было. Вопрос в том, почему — и ответ куда прозаичнее, чем «не признавали».
Как отпечатки пришли в Россию
Дактилоскопия попала в русскую полицейскую практику поздно и сверху. В конце 1906 года Главное тюремное управление утвердило правила дактилоскопирования заключённых, и с 1907-го при нём заработало Центральное дактилоскопическое бюро. Снимали отпечатки не у всех подряд: правила касались осуждённых к каторге, ссыльных и бродяг, скрывающих своё имя. В 1908 году, с законом об организации сыскной части, регистрация пришла и в полицию: при Департаменте полиции появилось своё регистрационное бюро, а в сыскных отделениях крупных городов — дактилоскопические картотеки.
Судебная точка отсчёта — 1912 год. В Петербурге по делу об убийстве в аптеке Харламова эксперт Василий Лебедев, заведовавший регистрационным делом Департамента полиции и автор первого русского руководства по дактилоскопии, представил суду совпадение отпечатка с осколка стекла с пальцем обвиняемого. Присяжные приняли экспертизу, подсудимый был осуждён. Это первая в России дактилоскопическая экспертиза, признанная судом, — и заметьте: ни в правилах 1906 года, ни в практике после 1912-го никакой оговорки о поле регистрируемого нет.
Откуда же взялись «невидимые» женщины
Всё объясняется тем, кого вообще регистрировали. Дактилоскопия в империи не была всеобщей — она была инструментом учёта узкого круга: каторжан, рецидивистов, бродяг «не помнящих родства». А это среда, где женщины составляли меньшинство. На каторгу женщин отправляли многократно реже, чем мужчин; в сыскных картотеках, заточенных под профессиональную преступность, они тоже появлялись нечасто. Картотека отражала не запрет, а состав контингента.
Второй слой — процедурный. До дактилоскопии главным способом регистрации был бертильонаж: система антропометрических измерений тела, принятая в России с 1890-х годов. И вот с ней у полиции действительно были затруднения именно с женщинами. Измерения требовали частичного обнажения, что упиралось в представления о приличиях; причёски и одежда мешали стандартным замерам. Полицейские чины избегали антропометрировать женщин — и привычка «не трогать» женский контингент при регистрации сложилась ещё до отпечатков. Ирония в том, что дактилоскопия эту проблему как раз снимала: для оттиска пальца раздеваться не нужно. Но инерция ведомственной практики пережила смену метода.
Не запрет, а прореха в системе
Есть и третий слой, самый простой. Дактилоскопическая регистрация в империи так и не стала массовой ни для кого — ни для мужчин, ни для женщин. К 1917 году картотеки охватывали лишь долю преступного мира; сыскные отделения существовали в нескольких десятках городов, а в уездной России полиция работала по старинке — по приметам и опросам. На этом фоне немногочисленные женские карточки терялись окончательно, и у современников могло сложиться впечатление, что женщин «не дактилоскопируют вовсе».
Формула «до 1917 года» в этом сюжете тоже неслучайна, но означает она другое. Всеобщей регистрация стала уже при советской власти: в 1920-е годы уголовный розыск ввёл обязательное дактилоскопирование всех задержанных и осуждённых — без различия пола. На контрасте с этой сплошной системой дореволюционная выборочная практика и стала выглядеть как «непризнание женщин».
