Имена-призраки, у которых не было своего святого
Ключ к разгадке даёт выдающийся советский лингвист Владимир Андреевич Никонов, посвятивший жизнь изучению русской ономастики. Его вывод, на который опираются практически все серьёзные исследования темы, звучит почти сенсационно: Вера, Надежда и Любовь изначально не были именами реальных мучениц. Это были аллегории, олицетворения христианских добродетелей, появившиеся в церковных текстах значительно позже . В ранних мартирологах — списках мучеников — их попросту нет.
Для средневекового русского человека это обстоятельство было куда серьёзнее, чем может показаться современному читателю. Имя при крещении давалось в честь конкретного святого, который становился небесным покровителем ребёнка. У Иоанна был Иоанн Креститель, у Георгия — Георгий Победоносец. У Любови же за спиной не стояло никого. Назвать девочку именем «ненастоящей» святой означало, по мнению суеверных предков, оставить её без защиты перед лицом судьбы .
Слишком понятное слово
Но главная проблема была даже не в отсутствии покровителя. Она заключалась в самом слове. Греческое имя Ἀγάπη (Агапе), которое переводили как «Любовь», для грека было таким же именем, как для русского — Иван. Его значение было скрыто за звучанием. Русские книжники, переводя церковные тексты, совершили нечто необычное: они не заимствовали имя как звуковую оболочку, а перевели его. Так Агапе стала Любовью .
Именно эта прозрачность и смущала. В православном именослове на Руси было принято, чтобы имя звучало чуждо, отделяя человека от бытового словаря. Иоанн не означал для крестьянина «Бог милует», он просто был Иоанном. А Любовь означала ровно то, что означала. Это создавало неловкость, почти нескромность. Назвать девочку Любовью — значило выставить напоказ чувство, которое в традиционной культуре было глубоко интимным, не предназначенным для всеобщего обозрения . Имя переставало быть оберегом и становилось слишком личным признанием.
Корень «люб» без скандала
Парадокс, который многое объясняет: сам корень «люб» в древнерусской ономастике был вполне уважаемым. По данным «Словаря древнерусских личных собственных имён» Н. М. Тупикова, имена Любава, Любомир, Любко встречались повсеместно . Почему же Любава — можно, а Любовь — нельзя?
Ответ кроется в разнице между языческим и церковным именем. Любава было именем-пожеланием, оберегом, частью традиционной культуры. Оно звучало как «будь любима» и не претендовало на статус святого имени. Любовь же приходило из церковного календаря, претендовало на святость — и при этом несло в себе прямое значение нарицательного существительного. Именно эта комбинация — сакральный статус плюс бытовая прозрачность — делала его неприемлемым для благочестивого сознания .
Как имя вернулось: от Елизаветы до дворянских салонов
Перелом произошёл не в народной среде, а наверху. Во второй половине XVIII века, в царствование Елизаветы Петровны, в русском дворянстве пробудился интерес к «своему», национальному. На фоне моды на всё русское имена Вера, Надежда и Любовь, звучавшие явно по-славянски, неожиданно оказались востребованы .
Данные Никонова, которые приводит Википедия, показывают масштаб перемен. Во второй половине XVIII века среди дворянок имя Любовь встречалось с частотностью 15 промилле — 15 носительниц на тысячу. У московских купчих — 2 промилле. В крестьянской среде — почти ноль . В начале XIX века у дворянок частота выросла до 26 промилле, у купчих — до 14, а у крестьянок удельных сёл Подмосковья — всего 1 . Имя стало маркером сословной принадлежности: дворянским, городским, «образованным».
В народ оно пришло поздно. Ещё в середине XIX века крестьянки с именем Любовь были редкостью. Понадобилось несколько десятилетий, чтобы оно перестало восприниматься как нечто книжное, чужеродное, а главное — слишком откровенное для деревенской культуры, где личное чувство не выносили на всеобщее обозрение.
Что стояло за «неприличием»
Слово «неприличный» в данном случае нужно понимать буквально: не подходящий для публичного произнесения. Имя Любовь было неприлично в том смысле, в каком неприлично вслух говорить о сокровенном. Оно обнажало то, что должно было оставаться внутри. Оно ставило девочку в положение человека, чьё имя само по себе является признанием.
Древнерусская культура знала имена-обереги, имена-пожелания, имена в честь святых. Но она не знала имён-чувств. Любовь стало первым. И потребовалось почти два столетия, чтобы общество привыкло к мысли, что девочку можно назвать словом, которое обозначает самое сильное из человеческих переживаний. Сегодня это кажется естественным. Тогда это казалось почти кощунственным.
