Об Иване IV народная молва и популярная литература рассказывают многое: убил сына, гонял кошек с крыльца, замуровывал зодчих. Часть этих сюжетов — легенды, часть — искаженные факты. Утверждение о том, что первый русский царь панически избегал коровьего молока, кочует по популярным изданиям давно, и, как всякий яркий исторический анекдот, требует спокойной проверки. Сразу оговоримся честно: прямого документа, где Грозный собственной рукой пишет «молока не пью, боюсь», не существует. Но за легендой стоит вполне реальный и хорошо документированный комплекс причин, по которым молоко на столе московского государя XVI века было гостем редчайшим — и почему подозрительный царь имел все основания смотреть на этот продукт с опаской.
Царь, который боялся всего — и не зря
Начнем с главного: страх отравления был не блажью Ивана Васильевича, а стержнем его личности и, что важнее, имел под собой железные основания. В 1963 году комиссия под руководством антрополога Михаила Герасимова вскрыла гробницы в Архангельском соборе Кремля. Результаты исследования останков стали сенсацией: в костях самого Грозного обнаружили многократно превышающее норму содержание ртути. Позднейшие исследования кремлевского некрополя, которые вели специалисты во главе с антропологом Татьяной Пановой, дали еще более мрачную картину: аномальные концентрации ртути и мышьяка нашли в останках матери царя Елены Глинской и его первой жены Анастасии Романовны. Любимая жена царя, судя по всему, действительно была отравлена — то, в чем Иван обвинял бояр четыре столетия назад и что историки долго считали параноидальным вымыслом, подтвердилось лабораторно.
Иван вырос в атмосфере дворцовой резни: мать умерла, когда ему было восемь (и, как теперь ясно, скорее всего не своей смертью), опекунов травили и морили в темницах. Смерть Анастасии в 1560 году сам царь прямо называл отравлением — и современная наука встала на его сторону. Человек с таким опытом относился к любой еде и питью как к потенциальному оружию. Иностранцы, служившие при московском дворе, — англичанин Джером Горсей, немец-опричник Генрих Штаден — единодушно описывают атмосферу тотальной подозрительности, окружавшую царскую трапезу.
Кравчий пробует первым: как охраняли царский стол
Против яда в Москве выстроили целую систему. Порядок царской трапезы, подробно описанный современниками и реконструированный историками придворного быта, представлял собой многоступенчатый контроль. Блюда пробовал повар при поваре, затем ключник, затем кравчий — высший придворный чин, отвечавший за стол головой, причем в буквальном смысле. Напитки проходили через чашника. Каждый, кто нес блюдо из кухни в палату, был на виду, посуду держали под замком и печатью.
И вот здесь мы подходим к молоку. Вся эта система худо-бедно работала с продуктами, которые можно проверить и которые не меняются за время проверки: жареное мясо, пироги, мед, вино. Молоко же — продукт особый. В XVI веке, без пастеризации и холода, оно было живой, нестабильной субстанцией: скисало за часы, меняло вкус и запах от посуды, от корма коровы, от жары. Отличить «испорченное» от «отравленного» не мог никто. Более того, средневековые представления о ядах — вполне справедливо — считали жирные и белковые жидкости идеальной средой, маскирующей вкус отравы. Мышьяк, главный яд эпохи, в молоке не распознавался вовсе. Для человека, всю жизнь ждавшего яда из каждой чаши, молоко было продуктом принципиально непроверяемым — в отличие от вина, которое кравчий отпивал у него на глазах.
Двести постных дней: молоко под церковным запретом
Вторая причина куда прозаичнее и надежнее документирована. Молоко на Руси относилось к скоромной пище, а постных дней в году у благочестивого человека XVI века набиралось около двухсот: четыре многодневных поста, среды и пятницы, сочельники и кануны. Иван Грозный, при всей своей свирепости, был человеком демонстративного, исступленного благочестия — достаточно вспомнить его монашеские порядки в Александровой слободе, где опричники ходили в рясах, а сам царь звонил к заутрене. Историк Руслан Скрынников, крупнейший специалист по эпохе Грозного, подробно описывал этот сплав жестокости и религиозной экзальтации.
Для такого государя нарушить пост молоком было немыслимо — это грех куда более публичный и очевидный, чем многие другие. Молоко автоматически исчезало с царского стола больше чем на полгода в общей сложности. А в скоромные дни его место занимали продукты переработки — сметана, сливки, масло, творог: они и хранились лучше, и в иерархии стола стояли выше.
Еда мужиков: молоко и престиж
Третий пласт — социальный. Загляните в источники по кухне московского двора: в «Домострое», в позднейшей «Росписи царским кушаньям» перечислены сотни блюд — лебеди, осетры, зайцы в лапше, пироги подовые, меды и романеи. Цельного молока как напитка в парадном обиходе практически нет. И это не случайность. Молоко в Московской Руси было едой крестьянской, детской и стариковской — пищей тех, кто не мог позволить себе иного или не имел зубов для иного. Взрослый мужчина высокого статуса пил мед, квас, вино. Подать государю кружку молока было бы примерно тем же, что подать пареную репу: не отрава, но и не честь.
Сюда же добавим представления тогдашней медицины. Русские лечебники и травники XVI–XVII веков, восходящие к европейской гуморальной теории, относились к молоку для взрослых с осторожностью: считалось, что оно «студено», порождает дурные соки, вредно при меланхолии. А меланхоликом — в терминах той эпохи — царь был образцовым: мнительным, желчным, страдающим бессонницей и приступами ярости. Придворные лекари-иностранцы, лечившие Ивана в последние годы (тот же Иоганн Эйлоф), следовали именно этой медицинской доктрине — и молока своему пациенту прописывать не стали бы.
