На невольничьих рынках Крыма и Тамани можно было найти всё, что угодно: польских шляхтичей, русских крестьян, кавказских горцев и даже казачьих детей. Но взрослую казачку — никогда. В этом единодушны и архивные документы, и мемуары современников. Женщина, выросшая на Диком поле, была тем «товаром», за который никто не хотел браться. Почему же работорговцы обходили их стороной?
«Лучше смерть, чем гарем»
Первая и главная причина — сама казачка. Воспитанная с пелёнок в условиях постоянной военной угрозы, она умела держать в руках не только ухват, но и ружьё. Казачки наравне с братьями осваивали верховую езду и навыки обращения с оружием — стрельбу из ружья и рубку шашкой .
В истории обороны Азова в 1641 году, когда казаки отбивали крепость у многотысячной турецкой армии, на стенах сражалось не менее 800 женщин. Они заряжали пушки, лили кипяток на головы штурмующих и в рукопашную рубились с янычарами. По оценкам историков, османские войска потеряли тогда около трети живой силы .
Для такой женщины рабство — не удел, а смертный приговор. Турки и татары быстро усвоили: пленять взрослую казачку — значит, получить в обозе неуправляемого врага. Такой «товар» быстро терял в цене, а чаще — стоил жизни самим работорговцам .
«Нет бабы — нет рода»
Но дело не только в характере. Казачья община строилась вокруг простого и сурового правила: «Нет в станице женщин и детей — нет у казака будущего» . В условиях постоянной войны, когда каждый мужчина был воином, женщина становилась главной ценностью — хранительницей очага, воспитательницей нового поколения и, что немаловажно, рабочей силой, пока муж в походе.
Казачка была свободной женщиной, воспитанной в среде, не знавшей ни рабства, ни крепостных господ, ни закрытых теремов . «Не боли, болячка, я — казачка», — говаривали они с гордостью, и эта гордость была не пустым звуком. Угнать казачку означало нанести экономический и демографический удар по всей станице. А за такой удар следовала расплата — и расплата была страшной .
Кровь за честь
Казачий кодекс чести был суров: оскорбление женщины — оскорбление всего войска. История сохранила показательный случай 1914 года: офицер хлестнул плетью казачку, нечаянно проехавшую колесом по помещичьему полю. Из строя немедленно выехал казак и зарубил офицера шашкой на месте. И никто не сказал, что это было неправильно .
Казаки никогда не называли своих женщин «бабами» — считалось, что это «термин крепостничества». Для них существовало только уважительное «жинка» или «казачка». И любая попытка унизить или поработить её воспринималась как личное оскорбление каждого мужчины в станице .
Охота на тех, кто сам охотится
Важный практический момент: казаки были не просто жертвами, но и самыми активными участниками работорговли на южных границах. Они сами совершали набеги на турецкие и татарские земли, угоняли в плен «ясырок» — турчанок, татарок, черкешенок. Уже в 1635 году в одном из походов казаки привели в свои юрты более 1700 турецких женщин .
Похитить жену или дочь у такого соседа было равносильно самоубийству. Казаки мгновенно собирали погоню и мстили с такой жестокостью, что у работорговцев пропадала всякая охота связываться с этим народом. Проще и безопаснее было угонять беззащитных крестьян из центральных губерний, чем рисковать, навлекая на себя гнев вольных воинов .
Непримиримое противоречие
В этом и заключается главный парадокс казачьей истории. Те же самые люди, которые без зазрения совести продавали в рабство пленных турчанок или калмычек, впадали в ярость при одной мысли, что их собственная жена или дочь может оказаться в невольничьих рынках. Казаки, заклятые враги крепостного права, на женщинах тех народов, у которых существовало рабство, не женились — боясь передать своему поколению психологию раба. Вольный казак хотел, чтобы его избранница была также вольной .
Казачка не становилась рабыней не потому, что враги были милосердны, а потому, что за неё стояла вся станица. И каждый, кто посягал на неё, получал в ответ не покорность, а пулю. А против пули у работорговцев аргументов не было.
