Почему казаки, уехавшие в Южную Америку, до сих пор не говорят ни на испанском, ни на современном русском
В боливийском департаменте Санта-Крус, среди тропических полей сои, стоит деревня Тоборочи. Мужчины там носят бороды и подпоясанные рубахи, женщины — сарафаны до пят, детей называют Агафьями и Елисеями. А главное — говорят они так, что у приезжего лингвиста перехватывает дыхание: этой русской речи не касались ни советская эпоха, ни телевидение, ни интернет. При этом по-испански многие — особенно женщины — объясняются с трудом, хотя их семьи живут в Латинской Америке седьмой десяток лет. Как получился этот языковой заповедник — и кто на самом деле его жители?
Сначала фактчек: казаки или не казаки?
Начнём с честной поправки к заголовку. Русские общины Боливии, Бразилии, Аргентины и Уругвая в популярной прессе часто называют «казаками» — и корни у этой путаницы есть: часть семей действительно происходит из казачьих и приграничных сибирских станиц, а быт с конями, самообороной и военной выправкой стариков подпитывал легенду. Но наука определяет этих людей иначе: это русские старообрядцы, в основном часовенного согласия, потомки крестьян и казаков Урала, Алтая, Приамурья. Не казачество как сословие увезло русский язык XVII века за океан — увезла его старая вера. И именно вера, как мы увидим, оказалась главным «консервантом» языка.
Знаменитые же казаки-некрасовцы, два века прожившие в Турции, к Южной Америке отношения не имеют: в 1962 году они вернулись в СССР, на Ставрополье. Смешение этих двух сюжетов — типичная ошибка популярных публикаций.
Бегство длиной в полвека: Урал — Харбин — Гонконг — сельва
Путь этих общин в Южную Америку — одна из самых причудливых миграционных траекторий XX века, и она хорошо документирована.
Первый исход — из России в Китай. Спасаясь от коллективизации и гонений на веру рубежа 1920–1930-х годов, старообрядческие семьи Приамурья и Алтая уходили за границу: одни — в Маньчжурию, в район Харбина и Трёхречья, другие — в Синьцзян. В Китае они прожили четверть века замкнутыми деревнями, занимаясь тем же, чем всегда: пашней, охотой, пасекой.
Второй исход случился после победы китайских коммунистов. Оставаться в КНР означало попасть под тот же пресс, от которого бежали. В конце 1950-х годов при содействии международных беженских организаций и Красного Креста тысячи старообрядцев были вывезены через Гонконг — и рассеяны по странам, согласившимся их принять: Бразилия, Аргентина, Уругвай, Боливия, Парагвай, позже США (Орегон, Аляска) и Австралия. В Латинской Америке им достались тяжёлые для освоения земли — и они, к изумлению местных властей, эти земли подняли. Сегодня старообрядцы Боливии и Бразилии — успешные фермеры-механизаторы: комбайны, тысячи гектаров сои и пшеницы — и сарафаны с косоворотками поверх этой вполне современной агроэкономики.
Почему не испанский: крепость с воротами
Теперь — к главному вопросу. Как можно шестьдесят с лишним лет жить в испаноязычной стране и не перейти на испанский?
Ответ лингвистов, изучавших эти общины, — прежде всего экспедиции Ольги Ровновой из Института русского языка имени В. В. Виноградова РАН, с 2006 года многократно работавшей у старообрядцев Южной Америки, — сводится к устройству самой общины. Это не изоляция глухой стены, а изоляция крепости с воротами, которые открываются строго по необходимости.
Вера определяет всё
Брак — только внутри своей веры; жениться на «латинке» означает выйти из общины. Невест ищут в других старообрядческих селениях, порой за тысячи километров — боливийские парни сватаются к девушкам из Уругвая, Бразилии, даже Аляски. Так язык воспроизводится в каждом новом поколении: дома, с матерью, ребёнок слышит только русскую речь.
Школа — своя
Детей учат прежде всего церковнославянской грамоте — читать Псалтырь и молитвы. Государственную школу посещают недолго и не все; испанский или португальский осваивают ровно в объёме, нужном для дел.
Разделение труда — языковое
Мужчины, торгующие зерном и техникой, по-испански говорят вполне сносно — без этого не продашь урожай. Женщины, чья жизнь проходит в доме и общине, часто владеют испанским на уровне нескольких десятков слов. Так что формула «не говорят на испанском» требует уточнения: не говорят те, кому он не нужен для спасения души и хозяйства.
Телевизора в домах нет — не по бедности, а по вере. Интернет и смартфоны прорываются в жизнь молодёжи, и старики видят в этом главную угрозу за все триста лет гонений.
Почему не современный русский: язык, который не знал СССР
Вторая половина заголовка — самая интересная для науки. Речь южноамериканских старообрядцев — не «испорченный» и не «устаревший» русский. Это полноценный русский диалект, развивавшийся сто лет в полном отрыве от метрополии — и потому не переживший ни советской языковой эпохи, ни постсоветской.
В нём нет и не могло быть слов «колхоз», «зарплата», «квартира», «пока!». Нет канцелярита, нет англицизмов последних десятилетий. Зато живо то, что в России осталось в диалектных словарях: «лонись» (в прошлом году), «баско» (красиво), «робить» (работать). Сохранились старые грамматические формы и говорное произношение мест исхода — уральских, сибирских, приамурских деревень.
При этом язык не мёртв — он работает и растёт, только по собственным законам. Новые реалии он берёт из окружающих языков и обкатывает по русской грамматике: испанские заимствования склоняются и спрягаются как родные. Ровнова приводит десятки примеров: боливийская действительность входит в старообрядческую речь через русские суффиксы и окончания. А у бразильских общин тот же механизм работает с португальским, у переживших Китай стариков — сохранились и китайские словечки. Получился уникальный сплав: основа XIX века, церковнославянская книжность — и латиноамериканская лексика полей и рынков.
Главный памятник этого языка — книга, ставшая событием в русской словесности: «Повесть и житие Данилы Терентьевича Зайцева». Старообрядец из Аргентины исписал общими тетрадями историю своей семьи — на родном диалекте, — а подготовила издание к печати именно Ольга Ровнова. Книга вышла в 2015 году, вошла в шорт-лист премии «Ясная Поляна» и остаётся самым объёмным письменным свидетельством «законсервированного» русского языка. Читать её — как слушать голос из другого века: язык Аввакумовой закваски рассказывает про аргентинские дороги и банковские кредиты.
Три века одного сценария
Стоит увидеть и глубину этой истории. Южноамериканский эпизод — лишь последняя глава стратегии выживания, которую старообрядчество отрабатывает с XVII века, с раскола и гонений: уходить туда, где не достанут, жить своим миром, хранить веру — а язык сохранится при вере сам, потому что молитва, книга и быт неразделимы. Так выживали общины на Ветке и в Стародубье, на Урале и в Сибири, в Турции и Румынии. Китай и Боливия ничего принципиально нового к этому сценарию не добавили — только географию.
Лингвисты называют такие сообщества островными: язык острова не хуже и не лучше материкового — он другой, и для науки он бесценен, потому что показывает, как развивался бы русский язык без революций, урбанизации и телевидения. В каком-то смысле в Тоборочи можно услышать русский язык из непрожитой Россией альтернативной истории.
