Три окна на улицу — настолько устойчивый образ русской деревни, что кажется, будто он существовал всегда. Между тем изба с тремя окнами по фасаду — довольно позднее явление: у неё есть дата рождения, технологическая причина и даже административная история.
Бревно задаёт размер
Начинать надо не с окна, а с бревна. Русская изба — это сруб, набор венцов из цельных стволов, и длина стены равна длине бревна. Сосна или ель, годная для сруба, давала рабочий ствол примерно в шесть-семь метров; длиннее — тяжелее везти, ворочать и поднимать на стены. Отсюда стандартная клеть крестьянской избы Центральной России: стена в три сажени, то есть около шести с половиной метров. Евгения Бломквист, автор классического труда «Крестьянские постройки русских, украинцев и белорусов», приводила эту меру как самую распространённую для четырёхстенной избы XIX века.
В стене такой длины помещаются ровно три оконных проёма. Косящатое окно, то есть окно с косяками, имело ширину около аршина — чуть больше семидесяти сантиметров. Между окнами и по краям нужны простенки, и не из эстетических соображений: оконный проём разрезает венцы, и чем больше разрезов, тем слабее стена. Бревно, перерубленное в четырёх местах, теряет жёсткость, к тому же углы сруба должны оставаться нетронутыми — там рубка, которая держит всю конструкцию. Три окна с четырьмя простенками на шести метрах — предельное решение. Четыре окна в четырёхстенок уже не влезают без ущерба для стены, два — оставляют избу тёмной. Так что первый ответ на вопрос «почему три» самый простой: столько влезает.
Одно окно красное, два волоковых
Но влезать-то они стали не сразу. Древнерусская изба, которую знают по новгородским раскопкам, была маленькой — четыре на четыре, пять на пять метров — и освещалась волоковыми окнами. Это щель высотой в полбревна, прорубленная в двух соседних венцах и закрывавшаяся задвижной доской-волоком. Волоковое окно почти не давало света; через него выходил дым курной избы и заглядывали на улицу.
Большое окно с косяками — «красное», то есть красивое, — в XVI–XVII веках было принадлежностью боярских хором и богатых городских дворов. Его затягивали слюдой или бычьим пузырём, стекло оставалось роскошью. Михаил Красовский в курсе истории русского деревянного зодчества, вышедшем в 1916 году, описывал переходный тип фасада, который держался вплоть до XVIII века: одно красное окно посередине и два волоковых по сторонам. Три окна — но разных. Красное освещало стол и красный угол, волоковые вентилировали.
В XVIII и особенно в XIX веке стекло подешевело, курные избы постепенно вытеснялись «белыми», с дымоходом, и все три проёма стали косящатыми и одинаковыми. Александр Ополовников, крупнейший исследователь русского деревянного зодчества, относил окончательное сложение трёхоконного фасада Средней России к XVIII–XIX векам. Это важно: тип, который кажется вечным, старше нас всего на несколько поколений.
Изба повернулась к улице
Была и другая причина, помимо бревна. До XVIII века русская деревня не знала улицы в современном смысле. Дворы ставились «гнёздами», как придётся, вдоль реки или дороги, и изба смотрела окнами туда, куда было удобнее хозяину, — обычно на юг. Улица как ровный ряд домов — явление, которое насаждалось сверху. После больших пожаров правительство со второй половины XVIII века требовало ставить деревни «по плану»: прямые порядки, разрывы между дворами, дома торцом к улице. В XIX веке Министерство государственных имуществ рассылало по губерниям образцовые чертежи крестьянских домов, и Бломквист отмечала их влияние на застройку государственных деревень, особенно в северо-западных губерниях.
Торцом к улице — значит, что на улицу выходит короткая стена сруба, та самая, в три сажени. Пока изба стояла длинной стеной к дороге или вовсе боком, число окон на «лицевой» стороне не имело значения. Когда деревня выстроилась улицей, фасадом стал торец клети, и три окна на нём превратились в канон. Трёхоконный фасад — это встреча двух вещей, не имевших друг к другу отношения: длины соснового бревна и казённого плана деревни.
Что видно изнутри
Три окна точно соответствуют внутреннему устройству избы. Иван Маковецкий, описывая планировку северного и среднерусского жилища, показывал, как жёстко она была задана: печь в одном из задних углов, по диагонали от неё — красный угол с иконами, под иконами стол, вдоль стен лавки. Передняя стена, обращённая на улицу, — это стена красного угла. Окна здесь нужны, чтобы освещать стол, за которым ели, принимали гостей, читали, если было что читать. Три окна давали свет всей передней половине избы, а боковое окно на стене, перпендикулярной улице, добавляло света к печи и бабьему углу.
Ровно поэтому в пятистенке — избе, разделённой внутренней капитальной стеной на две комнаты, — фасад получал не три, а пять или шесть окон: три на горницу и два-три на вторую половину. «Дом в пять окон» в деревне означал достаток, «в три окна» — норму. Дальше шли крестовые дома, шестистенки с двумя внутренними стенами, у которых фасад мог иметь и восемь окон; это уже зажиточная Сибирь и Север, где лес длиннее, а дворы крупнее.
Север, юг и исключения
Трёхоконная изба — тип прежде всего центральной и северной России. Анна Пермиловская, исследователь крестьянского дома Русского Севера, описывает архангельские и вологодские дома-комплексы, где жилая часть и хозяйственный двор под одной крышей вытягиваются на двадцать и больше метров. Но даже там, где дом огромен, собственно жилая клеть, глядящая на улицу, обычно несёт на главном фасаде три окна, а дополнительные окна появляются уже на мезонине или боковых стенах.
На юге картина иная. В степных губерниях, где леса не хватало, строили из самана, глины и плетня, и хата ставилась к улице длинной стороной, а окна рубили куда удобнее. Трёхоконный модуль там встречался, но не был обязательным: у стены, которую не ограничивает бревно, нет повода считать окна по три. И в Поволжье, и на Урале, где жили рядом с русскими татары, марийцы, башкиры, число окон тоже не держалось строгого канона.
Око и очелье
Третий слой ответа — не технический, а тот, которым крестьянин объяснял дом сам себе. Слово «окно» родственно слову «око», этимологи спорят только о деталях. Фасад избы по-русски — «лицо», верхняя резная доска под кровлей — «очелье», как женский головной убор, доски над окнами — «наличники», то есть то, что на лице. Изба смотрела на улицу глазами, и Альберт Байбурин в работе «Жилище в обрядах и представлениях восточных славян» разбирал окно как главную границу между своим и чужим миром: через окно нельзя было подавать и принимать вещи, через него выносили покойников, умерших «неправильной» смертью, и в него заглядывал тот, кому не положено входить в дверь.
Что до числа три, здесь этнографам приходится быть осторожнее. Объяснение через Троицу, которое можно услышать в деревне и сегодня, Байбурин и его коллеги относят к позднему осмыслению: оно наложилось на уже сложившийся тип и дало ему благочестивое обоснование. Прямых свидетельств, что окна рубили по три ради священного числа, в источниках XVIII–XIX веков нет. Было наоборот: тройка возникла из бревна и улицы, а потом стала казаться правильной — с ней согласовали и узор наличников, и симметрию фасада с коньком над средним окном.
