Русская баня — место, казалось бы, насквозь христианизированного быта: суббота, банный день, накануне воскресной службы. И при этом именно в баню веками не пускали главный символ христианства. Нательный крест перед порогом снимали и оставляли в предбаннике или дома, в баню не вносили икон, там не крестились и не поминали Бога вслух. Нарушителя, по народным представлениям, ждала кара — и не от священника. Этот парадокс — один из самых выразительных примеров того, что этнографы называют народным православием: причудливого сплава христианской догмы и дохристианских верований, дожившего в русской деревне до XX века.
Сразу оговорка: церковь этого не требовала
Начнем с фактчекинга, который обязан сделать любой добросовестный автор. Никакого канонического церковного запрета мыться с крестом не существовало и не существует. Ни один церковный собор, ни один требник не предписывал снимать крест в бане — напротив, церковная традиция исходит из того, что нательный крест с христианином всегда. Запрет, о котором идет речь, — явление сугубо народное, обычай, зафиксированный этнографами повсеместно от Русского Севера до Сибири, но росший не из катехизиса, а из куда более древнего слоя представлений. Именно поэтому формула «на Руси запрещалось» точна: запрещала не церковь — запрещала традиция, и запрещала строже иного церковного правила.
Правда, у обычая была и рациональная церковная подпорка: крест — святыня, а баня — место наготы и телесной нечистоты, вносить святыню туда считалось непочтительным. Похожая логика веками действовала в отношении бани как постройки: ее не освящали, на месте сгоревшей бани не строили жилье, а мыльную воду считали нечистой. Но это объяснение — позднее и поверхностное. Корень глубже.
Баня — территория без Бога
Классики русской этнографии — Сергей Максимов в книге «Нечистая, неведомая и крестная сила» (1903), Дмитрий Зеленин в фундаментальной «Восточнославянской этнографии» — единодушны: в народной картине мира баня была пространством, выведенным за пределы христианского мира. Это единственная постройка крестьянской усадьбы, где не вешали икон и куда не входили с молитвой. Более того, войдя в баню, полагалось словесно «отдаться» ее хозяину — банному духу.
Хозяин этот — банник (в северных губерниях — байник, байнушко, у женщин — банниха, обдериха). В демонологической иерархии русской деревни он занимал особое место: если домовой считался духом в целом доброжелательным, почти членом семьи, то банник — существом опасным, злым, требующим неукоснительного соблюдения правил. Этнографические сборники XIX века полны рассказов о том, как банник «запаривает» насмерть нарушителей: тех, кто моется после полуночи, кто пошел в баню «в третий пар» (по многим записям, третья или четвертая смена парящихся принадлежала самому баннику и его гостям — лешим, овинникам, чертям), кто хвастался, шумел — и кто вошел с крестом.
Логика запрета в этой системе координат безупречна: крест — оружие против нечистой силы, знак чужой для банника власти. Человек с крестом на территории банника — все равно что гость, явившийся в дом с обнаженной саблей. Дух мог оскорбиться и отомстить: ошпарить, задушить угаром, содрать кожу (недаром северное имя банного духа женского пола — обдериха). Снимая крест, человек признавал: здесь хозяин не Бог, здесь свои правила.
Наследство языческой купели
Почему из всех крестьянских построек именно баня получила такой статус? Исследователи славянских древностей — от Александра Афанасьева до современных фольклористов, изучавших банную обрядность, — указывают на дохристианскую подоплеку. Баня в жизни восточного славянина была местом главных телесных таинств: здесь рожали (банное тепло и горячая вода делали ее единственной «родильной палатой» деревни), здесь обмывали покойников, здесь совершались обряды перехода — невесту накануне свадьбы вели в баню с особыми песнями и причетами.
Роды, смерть, свадьба — все пограничные состояния человеческой жизни проходили через баню. А пограничное пространство в архаическом сознании всегда опасно: это щель между мирами, через которую сообщаются живые и мертвые, свои и чужие. Академическая фольклористика, детально разбиравшая символику восточнославянского жилища, определяет баню именно как локус границы — нечистый не в бытовом, а в ритуальном смысле. Показательно, что и сам банник, по ряду поверий, происходил из «заложных» покойников — умерших не своей смертью, то есть был по природе существом того, потустороннего мира.
Отсюда и второй пласт банных запретов, зеркальный первому. Крест в баню вносить нельзя — зато именно в бане, и только сняв крест, девушки гадали на святки о суженом. Гадание — прямое обращение к нечистой силе, и баня подходила для него идеально: место, где Бога «нет», где можно услышать голос иного мира. Максимов и позднейшие собиратели записали десятки вариантов банных гаданий, и все они начинались одинаково: снять крест, развязать пояс — демонстративно выйти из-под христианской защиты. Пояс, кстати, снимали и просто идя мыться: подпоясанный и крещеный человек был «закрыт» для банного пространства.
Куда девали крестик
Бытовая сторона обычая описана этнографами подробно. Крест снимали в предбаннике и вешали на специальный гвоздь или клали за порогом — порог был границей, за которой начиналась власть банника. В некоторых местностях крест оставляли дома, отправляясь мыться. Существовало и компромиссное решение, отражающее вечную крестьянскую смекалку: тем, кто боялся оставаться совсем «без защиты», дозволялось зажать крестик в кулаке или взять в рот — то есть формально не «носить» его на теле в чужом пространстве, но и не расставаться со святыней. Эта деталь, зафиксированная в севернорусских материалах, лучше любых теорий показывает, как деревенское сознание всерьез просчитывало отношения сразу с двумя инстанциями — Богом и банником, стараясь не обидеть ни того, ни другого.
Практическое соображение тоже существовало, и сбрасывать его со счетов нельзя: медный или серебряный крестик в парной раскалялся и жег кожу, гайтан (шнурок) мог зацепиться, крест — потеряться в темной, освещенной лучиной бане. Потеря же нательного креста сама по себе считалась худшей из примет. Так что за мистикой стояла и простая предусмотрительность — как это почти всегда бывает с народными запретами.
Церковь против бани: несостоявшаяся война
Интересно, что духовенство прекрасно знало о «безбожном» статусе бани — и по большому счету смирилось с ним. Обличения банных гаданий и «бесовских» обычаев в проповеднической литературе встречаются, но систематической борьбы с самим обычаем снимать крест церковь не вела. Причина понятна: обычай внешне выглядел даже благочестиво — верующий оберегает святыню от нечистого места. То, что в народном сознании «нечистота» бани означала не грязь, а присутствие иного хозяина, оставалось за кадром. Так двоеверие — термин, которым со времен средневековых поучений обозначают сосуществование христианства и языческих пережитков, — благополучно дожило в банном пороге до колхозных времен. Этнографические экспедиции фиксировали веру в банника и обычай снимать крест еще во второй половине XX века, а на Русском Севере — и позже.
