Русская баня — место парадоксальное. С одной стороны, именно здесь человек смывал с себя грязь, лечился, приходил в мир (деревенские женщины веками рожали в банях) и готовился к главным событиям жизни — свадьбе, дальней дороге, большому празднику. С другой — сама баня в народном сознании считалась пространством «нечистым», а человек, вышедший из парной, до определенного момента приравнивался к оскверненному: ему нельзя было идти в церковь, прикладываться к иконам, а по строгим деревенским понятиям — даже молиться. Почему чистое тело соседствовало с «нечистым» статусом — вопрос, на который у этнографов есть вполне внятный ответ.
Территория без креста
Начнем с главного: баня была единственной постройкой крестьянской усадьбы, где принципиально не вешали икон. Это фиксируют все классики отечественной этнографии — от Дмитрия Зеленина в «Восточнославянской этнографии» до Сергея Максимова в знаменитом своде «Нечистая, неведомая и крестная сила». Более того, входя в баню, полагалось снять нательный крест и оставить его в предбаннике или дома. Крестились перед банным порогом — но не внутри.
Логика тут не бытовая, а религиозная. Баня в народной картине мира находилась вне освященного, «крещеного» пространства. Изба защищена иконами, красным углом, молитвой при закладке. Хлев — под покровительством домового, который, при всей своей своенравности, «свой». Баня же стояла на отшибе, у воды, на границе двора и дикого мира — и граница эта была не только географической. Как показал этнограф Альберт Байбурин в работе «Жилище в обрядах и представлениях восточных славян», баня осмыслялась как классическое пограничное, переходное пространство — между чистым и нечистым, своим и чужим, живым и потусторонним.
И человек, побывавший в таком пространстве, сам на время становился «пограничным». Отсюда и запрет: из бани — не в храм.
Хозяин, с которым не шутят
У бани был свой дух-хозяин — банник (в северных губерниях его звали байнушко, у женщин была своя ипостась — банниха или обдериха). И если домовой в народных рассказах — персонаж скорее ворчливый, то банник — откровенно опасный. Фольклорист Неонила Криничная, посвятившая банной мифологии отдельные главы своей «Русской мифологии», собрала десятки быличек, где банник душит, «запаривает» и сдирает кожу с тех, кто нарушил правила.
А правила были жесткие. Главное из них напрямую объясняет нашу тему: мыться можно было только в «первые пары» — как правило, в два, максимум три захода. Третий или четвертый пар принадлежал баннику: в это время он мылся сам и приглашал «гостей» — лесовых, овинных, прочую нежить. Человек, сунувшийся в баню поздно вечером, а тем более после полуночи, считался пришедшим на чужой праздник — со всеми вытекающими. Уходя, хозяина благодарили и оставляли ему воду, веник и кусочек мыла.
Иными словами, каждый парящийся вступал в прямой контакт с нечистой силой — пусть и санкционированный обычаем. Он мылся в «ее» доме, ее водой, при ее попустительстве. Ритуальная логика тут железная: прикоснувшийся к нечистому сам временно нечист.
Вода, которая не смывает, а забирает
Второй пласт объяснения — отношение к самой банной воде. В славянской традиции, подробно описанной в этнолингвистическом словаре «Славянские древности» (под редакцией академика Никиты Толстого), вода, которой омывали тело, считалась не очистившейся, а наоборот — впитавшей все дурное: болезни, «уроки» (сглаз), грехи, скверну. Именно поэтому банную воду запрещалось приносить в избу, выливать там, где ходят люди, и уж тем более использовать повторно. Из тех же соображений в бане не держали посуду для еды и питья — «банное» и «застольное» не должны были пересекаться.
Получалась любопытная конструкция: тело после бани чисто, но человек как бы окружен облаком только что снятой с него скверны. Она смыта — но еще «здесь», рядом, в этом пространстве и в этом времени. И требовалось время, чтобы граница между человеком и смытой нечистотой закрылась окончательно.
Так почему именно до утра?
А вот теперь — ключевой момент. Срок «карантина» не был случайным. В народной традиции сутки делились не по часам, а по качеству времени: день принадлежал людям и Богу, ночь — «тем». Переломной точкой был крик петуха и рассвет: с первыми петухами нечистая сила теряла власть, ночное время «закрывалось», начинался новый, чистый день.
Человек, парившийся вечером (а мылись на Руси, как правило, именно под вечер, после рабочего дня, чаще всего в субботу), проводил ночь в этом «переходном» статусе. Утро работало как естественная ритуальная граница: новый день обнулял ночную скверну. Отсюда и повсеместно зафиксированное этнографами правило: в церковь после бани — только на следующий день. Субботняя баня перед воскресной службой — это не только гигиена, но и точно рассчитанный ритуальный график: вечером смыл телесную грязь, за ночь «отстоялся» от банной нечистоты, утром — чистым во всех смыслах — встал к литургии.
Показательно, что церковная традиция тут не спорила с народной, а скорее наложилась на нее. Еще византийские номоканоны, пришедшие на Русь вместе с христианством, содержали предписания о телесной чистоте перед посещением храма и причастием, о недопустимости идти к святыне сразу после того, что оскверняет. Народное сознание охотно записало баню — с ее банником, наготой, снятым крестом — в этот же ряд. Классический пример того, что историки религии называют двоеверием: языческая логика и христианская норма сплавились так, что шов уже не найти.
Нагота, роды и гадания: почему баня «притягивала» потустороннее
Есть и третий слой. Баня была местом, где человек представал в максимально уязвимом, «некультурном» виде — нагим, без креста, без пояса (а распоясанность в традиционной культуре — тоже признак выхода из социального порядка). Именно поэтому баня стала главной площадкой для всего, что требовало контакта с иным миром.
Здесь рожали — и роженица с повитухой после родов проходили специальные очистительные обряды, потому что роды считались делом глубоко «нечистым». Здесь девушки гадали на Святки — и это были самые страшные, самые «сильные» гадания, потому что совершались на территории нечистой силы: недаром гадать в баню шли, сняв крест. Здесь знахарки лечили и «смывали» порчу. Сюда, по быличкам, записанным Максимовым и позднейшими собирателями, наведывались черти и покойники.
Все это окончательно закрепляло за баней репутацию портала между мирами. И каждое посещение — даже самое будничное, субботнее, с веником и щелоком — было маленьким путешествием «туда и обратно». А из таких путешествий, по законам традиционной культуры, не возвращаются мгновенно: нужен переходный период. Ночь и была этим шлюзом.
