У Николая II два имени, и они друг друга отрицают. С 2000 года он для Русской православной церкви святой страстотерпец. Для советского учебника и для доброй половины современников — Николай Кровавый. Прозвище прочно, его помнят даже те, кто не вспомнит ни одной даты его царствования. Откуда оно взялось и за что именно давалось — вопрос, в котором народная память и документы расходятся сильнее, чем принято думать.
Ходынка: откуда растёт легенда
Народная версия проста: царя прозвали Кровавым после Ходынки. 18 мая 1896 года, на четвёртый день коронационных торжеств, на Ходынском поле под Москвой собралось около полумиллиона человек за подарками — кружкой, сайкой, колбасой и пряником. Поле было изрыто рвами и ямами, буфеты поставили тесно, толпа с ночи напирала к ларькам, и на рассвете, когда раздачу начали раньше срока, началась давка. Официальная комиссия насчитала 1389 погибших и около 1300 изувеченных; Витте в воспоминаниях называл 1282 убитых. Тела увозили на телегах мимо людей, ехавших на праздник.
Дальше случилось то, что запомнилось сильнее самой давки. Вечером того же дня император поехал на бал к французскому послу Монтебелло. Решение приняли дядья — великие князья убедили его, что отмена оскорбит союзную Францию, — но царь поехал. На следующий день он объезжал больницы, каждой семье погибшего назначили по тысяче рублей из его личных средств, похороны оплатила казна. Наказали одного обер-полицмейстера Власовского; московский генерал-губернатор великий князь Сергей Александрович, отвечавший за всё, остался на месте.
Для современников это был дурной знак, и о «кровавой коронации» заговорили сразу. Но прозвища «Кровавый» в документах 1896 года нет. Нет его в листовках, в заграничной эмигрантской печати, в дневниках. Ходынку поставили в счёт позже, когда счёт уже открыли.
9 января: день, который дал имя
Прозвище родилось зимой 1905 года. 9 января рабочие Петербурга под руководством священника Гапона шли с петицией к Зимнему дворцу — с иконами, портретами царя, с жёнами и детьми. Войска встречали колонны у Нарвских ворот, на Троицком мосту, на Шлиссельбургском тракте, у Александровского сада и открывали огонь. Официальные цифры: 96 убитых и 333 раненых по первому сообщению, затем около 130 погибших. Революционная печать писала о тысячах; историки сходятся на 130–200 убитых и нескольких сотнях раненых.
Николая в городе не было, он находился в Царском Селе. Решение не пускать шествие и применить войска принимали министр внутренних дел Святополк-Мирский, градоначальник Фуллон и командующий гвардией великий князь Владимир Александрович. В дневнике царь записал: «Тяжёлый день! В Петербурге произошли серьёзные беспорядки вследствие желания рабочих дойти до Зимнего дворца. Войска должны были стрелять в разных местах города, было много убитых и раненых. Господи, как больно и тяжело!»
Но страна увидела другое. Через десять дней император принял в Царском Селе депутацию рабочих, отобранную полицией, и сказал им, что они «дали себя вовлечь в заблуждение и обман изменниками и врагами нашей родины». Семьям погибших он выделил пятьдесят тысяч рублей. Виновных не назвал, войска не осудил. Для человека с петицией в руках это означало одно: стреляли по его воле.
Вот здесь и появляется формула. В листовках января–февраля 1905 года, в заграничных изданиях социал-демократов, в статьях Ленина возникает «Николай Кровавый» — не как метафора, а как имя. Монархия в России держалась на вере в доброго царя, которого обманывают дурные советчики. 9 января эту веру сломало в один день, и прозвище стало знаком слома.
1906–1907: прозвище обрастает цифрами
После Кровавого воскресенья кровь перестала быть событием и стала фоном. Декабрь 1905-го — подавление московского восстания, Пресня, расстрелы без суда карательными отрядами Семёновского полка на Казанской железной дороге. Карательные экспедиции в Прибалтике, Сибири, на Кавказе.
С августа 1906-го по апрель 1907-го — военно-полевые суды, введённые Столыпиным: приговор в течение двух суток, исполнение в двадцать четыре часа, без защиты и обжалования. За восемь месяцев они вынесли около 1100 смертных приговоров. Общее число казнённых за 1906–1910 годы историки оценивают по-разному, от трёх до пяти тысяч — цифра для России, где при Александре III за тринадцать лет казнили несколько десятков человек, невообразимая.
Виселицу прозвали «столыпинским галстуком», но подписи под законами ставил не Столыпин. Указ о военно-полевых судах император утвердил сам, и это его право как самодержца никто не оспаривал — ни он, ни его противники. В этом главный смысл прозвища: оно адресовано не человеку, а должности. Автократ отвечает за всё, что делается его именем, иначе он не автократ.
Лена, 1912
К концу царствования имя получило последнее подтверждение. 4 апреля 1912 года на приисках Ленского золотопромышленного товарищества войска под командой ротмистра Трещенкова расстреляли шествие бастующих рабочих. По официальным данным, 170 убитых и около 200 раненых; другие подсчёты дают до 270 погибших. Сенатская ревизия Манухина признала расстрел неоправданным, но Трещенкова лишь уволили. Министр внутренних дел Макаров ответил Думе фразой «Так было, так будет», которую затем приписывали царю.
Лена важна тем, что показала: прозвище к этому времени работало само. Страна уже не спрашивала, знал ли император. Она знала ответ.
Война и падение
Историк Борис Колоницкий, изучивший, как менялся образ царя в годы Первой мировой, показывает, что к 1916 году монархия потеряла сакральность не из-за революционной пропаганды, а из-за слухов, анекдотов, солдатских писем — обычного низового разговора. Слово «Кровавый» в этом разговоре уже не нуждалось в объяснениях. Фронт с его потерями, тыловые расстрелы дезертиров, подавление волнений — всё записывалось на старый счёт.
После февраля 1917-го прозвище стало официальным. Советская историография, от Покровского до школьных учебников, закрепила «Николая Кровавого» как единственное имя последнего царя, и Ходынку в этой версии назначили точкой отсчёта — так история выходила стройнее. С этого и началось смещение дат, живущее до сих пор.
Что говорят историки
Сергей Фирсов, автор наиболее подробной отечественной биографии царя, видит в прозвище политическое оружие, которое пропаганда применила умело и вовремя, но не считает его пустым: за ним стоит реальный выбор человека, который не наказал ни одного виновного в стрельбе и не произнёс ни одного слова сожаления публично. Доминик Ливен добавляет контекст: по европейским меркам начала XX века Россия не была самой кровавой монархией, но она была единственной, где за всё по-прежнему отвечал один человек, и это делало его уязвимым так, как не был уязвим ни один конституционный монарх.
Церковь, канонизируя Николая, провела границу чётко: страстотерпец — за смерть в Екатеринбурге, не за царствование. Святость и прозвище относятся к разным эпизодам одной жизни.
