Почему на самом деле общественные туалеты в СССР делали без сидений
Любой, кто застал советскую школу, вокзал или кинотеатр, помнит эту конструкцию: фаянсовая чаша на полу, бачок под потолком с цепочкой или без, и ни намёка на сиденье. Либо вовсе «чаша Генуя» — керамическая плита с отверстием и двумя рифлёными площадками под ступни. Из этого выросла целая мифология: будто сиденья снимали специально, чтобы человек не задерживался, будто существовал тайный приказ Минздрава, будто это «воспитание пролетарской простоты».
Миф о приказе
Начнём с того, чего не было. Ни один известный исследователям нормативный акт — ни постановление, ни санитарное правило, ни строительная норма — не запрещал ставить сиденья в общественных уборных. Советские нормы для общественных зданий допускали два типа приборов: унитаз и напольную чашу. Выбор оставался за проектировщиком и заказчиком. Сиденье же вообще не было предметом строительных норм — оно относилось к оборудованию, которое приобретала и обслуживала эксплуатирующая организация.
То есть отсутствие сиденья — не решение сверху, а результат того, как система была устроена снизу. И чтобы понять эту систему, надо вернуться на сто лет назад.
Страна, где клозет был редкостью
До революции общественная уборная в России была городским курьёзом. Первые платные «ретирады» появились в Петербурге и Москве во второй половине XIX века, их были единицы, и держались они на частной инициативе. Основная масса населения — крестьянская, а потом и рабочая, перебравшаяся в бараки, — знала только выгребную яму и «нужник» во дворе: доску с дырой над выгребом. Никакого сиденья в привычном смысле этот предмет не предполагал, и поколения людей выросли с телесной привычкой к позе на корточках или на доске.
Большевики унаследовали страну без канализации за пределами центров нескольких крупных городов. Старкс показывает, что санитарное состояние городов в 1918–1922 годах было катастрофическим: тиф, холера, дизентерия уносили больше жизней, чем фронт. Общественный туалет в этой картине — не удобство, а противоэпидемическое сооружение, и проектировали его соответственно.
1920-е: сиденье как источник заразы
Здесь появляется первая причина — медицинская. В 1920-е годы Наркомздрав вёл масштабную кампанию против «бытового сифилиса» — заражения вне половых контактов, через общую посуду, полотенца, постель. Старкс подробно разбирает плакаты и брошюры санпросвета: в списке опасных предметов регулярно фигурировал стульчак общественного клозета. С точки зрения современной венерологии риск был преувеличен, но тогда это считалось научным фактом, и его вбивали в головы миллионам.
Параллельно шла борьба с кишечными инфекциями, где сиденье действительно было проблемой: деревянный круг, которым пользуются сотни людей в день, невозможно обработать как следует. Отечественная гигиеническая школа, восходящая ещё к Эрисману, видела решение в отсутствии контакта тела с прибором. Отсюда и напольная чаша, и унитаз без сиденья — на него не садятся, над ним стоят.
«Чаша Генуя» — изделие не советское, а европейское; название отсылает к итальянскому городу, а сама конструкция известна как «турецкий туалет». В Южной Европе она стояла в кафе и на вокзалах до конца XX века. Но в СССР она стала типовым решением для мест с большим потоком людей: школы, казармы, стадионы, вокзалы, пассажирские вагоны. Логика гигиениста: чем меньше поверхностей касается человек, тем меньше инфекции.
Унитаз и сиденье — две разные отрасли
Вторая причина — хозяйственная, и она объясняет, почему без сиденья стояли даже обычные унитазы, где сиденье предусмотрено конструкцией.
В советской промышленности фаянсовый унитаз и сиденье к нему выпускали разные ведомства. Чаша — это строительная керамика, заводы Министерства промышленности строительных материалов. Сиденье — сначала деревообработка, потом пластмассы, предприятия местной промышленности. Унитаз поставлялся на стройку как сантехнический прибор, сиденье — закупалось отдельно, через снабжение организации, которая здание эксплуатировала.
Для жилья это ещё работало: Харрис, описывая оборудование хрущёвских квартир, отмечает, что сиденья были дефицитом, за ними стояли в очереди, но в конце концов покупали, потому что квартира своя. Для школы, бани или вокзала всё было иначе. Хозчасть получала фонды на хлорку, вёдра и тряпки, а сиденье — предмет расходный, ломался и воровался, и просить его каждый квартал означало объясняться с ревизором. Проще было не ставить вовсе.
Самое наглядное свидетельство того, насколько сиденье воспринималось как личная, а не общественная вещь, — коммунальная квартира. Утехин в «Очерках коммунального быта» описывает картину, знакомую миллионам: в общем туалете на стене висят на гвоздях несколько сидений, по одному на семью, и каждый идёт со своим. Унитаз — общий, стульчак — частный. Если такой порядок считался нормой в квартире, где соседи знали друг друга годами, то в уборной вокзала, через которую проходят тысячи незнакомцев, общее сиденье казалось просто немыслимым.
Хлорка, вандализм и уборщица
Третья причина — эксплуатация. Советская санитария держалась на хлорной извести. Уборщица мыла туалет раствором, от которого дерево рассыхалось и трескалось, а ранние пластики мутнели и крошились. Сиденье не выдерживало сезона. Снять его и мыть голый фаянс было рационально: чаша переживала всё.
К этому добавлялся вандализм, о котором «Крокодил» писал десятилетиями. Сиденье отрывали, ломали, уносили домой — в условиях дефицита это была ценность. Директор школы или заведующий баней, которому раз в месяц приходилось объяснять пропажу, в какой-то момент переставал покупать новые. Это не документ, это практика, но она подтверждается однообразием воспоминаний от Калининграда до Владивостока.
Четвёртая причина связана с третьей и с культурой. Фицпатрик, описывая кампанию за «культурность» 1930-х, показывает, что власть требовала от человека чистоты и опрятности, но вкладывалась в его быт по минимуму. Общественное пространство в этой системе принадлежало всем и, значит, никому. Отношение к нему было потребительским с обеих сторон: государство не ждало, что человек будет беречь казённое сиденье, человек не ждал, что государство его поставит. Унитаз без сиденья — равновесие этих ожиданий.
