Почему невеста на Руси была обязана «выть» перед свадьбой, даже если выходила замуж по любви
Представьте картину, которая озадачила бы любого современного человека: девушка выходит замуж за парня, которого сама выбрала и любит. До свадьбы неделя. И все эти семь дней она сидит в родительской избе и рыдает — в голос, с причитаниями, раскачиваясь, при свидетелях. Подруги поддерживают ее слезы хоровыми песнями, мать подхватывает, соседки заходят послушать и оценить. Если девушка плачет плохо, вяло, без души — по деревне пойдут пересуды. В некоторых северных губерниях для такого случая и вовсе звали профессионалку — вопленицу, которая «выла» за невесту так, что рыдала вся изба. Этнографы XIX века зафиксировали этот обычай по всей России, а на Русском Севере он дожил до XX столетия.
Не истерика, а жанр: что такое свадебный «вой»
Первое, что нужно понять: невестин плач не был спонтанным излиянием чувств. Это был строгий фольклорный жанр со своими законами — причитание, или, как говорили в народе, «вытье», «плач», «причет». У него имелись устойчивые поэтические формулы, свой ритм, своя мелодика — тягучая, на полуплаче-полупении. Девушки разучивали причитания заранее, перенимая их от матерей и старших сестер, как разучивают песни.
Классический корпус этих текстов собрал во второй половине XIX века этнограф Елпидифор Барсов — его трехтомные «Причитанья Северного края» остаются главным источником по жанру. Значительную часть текстов Барсов записал от Ирины Федосовой — крестьянки из Олонецкой губернии, самой знаменитой вопленицы России, чье искусство потрясало Некрасова и молодого Горького. Федосова была именно профессионалом: ее звали на свадьбы и похороны за плату, и она «выла» от лица невесты, вкладывая в формульные тексты такую силу, что каменных людей не оставалось.
Сам факт существования профессии вопленицы — лучшее доказательство того, что плач был не эмоцией, а ритуальной обязанностью. Эмоцию нельзя заказать за деньги. Обряд — можно и нужно.
О чем плакала невеста: похороны самой себя
Вчитаемся в тексты причитаний — и станет ясно, что невеста оплакивала вовсе не жениха, будь он хоть трижды постылым. Она оплакивала себя.
В плачах, записанных Барсовым и другими собирателями, повторяются одни и те же образы: невеста прощается с «волей вольной», с «красной красотой» — девичеством, с родным домом, с батюшкой и матушкой. «Воля» и «красота» в причитаниях — не абстракции, а почти живые существа, которые покидают девушку навсегда. В некоторых локальных традициях «красоту» даже воплощали в предмете — ленте из косы, деревце, венке — и невеста ритуально передавала ее подругам или уничтожала.
Ключевое слово здесь — «навсегда». Фольклористы, начиная с классических работ и заканчивая современными исследованиями Пушкинского Дома, единодушны: свадебный плач по структуре и формулам поразительно близок плачу похоронному. Это не совпадение. В народном понимании девушка, выходя замуж, умирала — умирала как дочь своего рода, чтобы родиться заново в роду мужа. Недаром невесту на девичнике ритуально мыли в бане — как обмывают покойника, недаром она шла к венцу с покрытым лицом, недаром в причитаниях она называла чужую семью «чужой сторонушкой», куда уходят без возврата.
Знаменитый этнограф Дмитрий Зеленин прямо писал о свадьбе как об обряде, пронизанном похоронной символикой. А в науке XX века эта логика получила универсальное объяснение: французский исследователь Арнольд ван Геннеп описал «обряды перехода», единые для всех культур, — чтобы сменить статус, человек должен символически умереть в старом качестве. Русская невеста «хоронила» девушку, чтобы на свадьбе родилась жена.
Житейская правда за ритуалом: что реально теряла девушка
Была у обязательных слез и вполне земная подкладка. Ритуал ритуалом, но оплакивать девушке было что — и это чистая социальная история, без всякой мистики.
Замужество в патриархальной крестьянской семье означало для женщины радикальное понижение в статусе. В родительском доме взрослая дочь-невеста была на особом положении: ее берегли, наряжали, освобождали от самой тяжелой работы — она была «товаром лицом», гордостью семьи. В доме мужа молодуха становилась младшим членом чужой иерархии — ниже свекра, свекрови, старших невесток. Ей доставалась самая черная работа, а защитить ее было некому: родная семья оставалась в другой деревне, порой за десятки верст. Историки крестьянства единодушно описывают положение молодой невестки в большой патриархальной семье как самое незавидное — и обширный фольклор о злой свекрови вырос не на пустом месте.
Добавим, что брак был необратим: развода крестьянский мир практически не знал. И слова причитаний о том, что невеста прощается с родным домом «навек», были не гиперболой, а точным описанием юридической и бытовой реальности. Так что даже влюбленной девушке было что оплакать честно: она хоронила не любовь, а свободу.
Почему не плакать было нельзя: приметы и приличия
А теперь главный парадокс: плакала невеста в том числе для того, чтобы жить счастливо. Народная мудрость сформулировала это в пословице, которую записал еще Владимир Даль: «Не плачешь за столом — наплачешься за столбом». Смысл прозрачен: не выплачешь горе до свадьбы — будешь плакать всю замужнюю жизнь. Слезы работали как прививка от несчастья: отдав ритуалу положенную долю горя, невеста как бы исчерпывала его наперед.
Была и другая, не менее жесткая причина — приличия. Девушка, которая не плакала перед свадьбой, наносила публичное оскорбление родителям: выходило, что ей не жаль покидать отчий дом, что жилось ей у батюшки с матушкой плохо. Веселая невеста бросала тень и на себя — чрезмерная радость по поводу замужества читалась как нескромность, почти распущенность. Скорбь, напротив, демонстрировала всей деревне: девушка ценит родителей, чтит род и идет замуж не из легкомыслия, а покоряясь судьбе и родительской воле — как положено.
Наконец, срабатывала и логика оберега, глубоко изученная этнографами: невеста в переходном состоянии — «ни девка, ни баба» — считалась существом уязвимым, открытым для сглаза и нечистой силы. Показывать счастье в таком положении было опасно: горделивую радость могли «испортить» завистники. Плач маскировал благополучие — тот же механизм, что заставлял наших предков не хвалить младенцев и отвечать «ничего» на вопрос «как дела».
География слез: от смотрин до утра свадьбы
Плач был не разовым актом, а целой драматургией, растянутой на весь предсвадебный период — этнографы называют его временем «невестиной тоски». Выть полагалось начинать с момента просватанья — с «запоя» или «рукобитья», когда судьба девушки решалась окончательно. С этого дня и до венца невеста в идеале пребывала в скорби: сидела дома, ходила в темном платке, причитала утром и вечером.
Кульминаций было несколько. Плач при расплетании косы — прощание с главным символом девичества. Плач на девичнике, когда невеста прощалась с подругами и «красной красотой». Плач в бане накануне венчания. Наконец, прощание с родным домом в утро свадьбы — самое надрывное причитание, обращенное к отцу и матери.
Показательна региональная разница, отмеченная фольклористами: на Русском Севере — в Олонецкой, Архангельской, Вологодской землях — традиция причитаний достигла наивысшего расцвета, там свадьбу иногда прямо называли «свадьбой-похоронами». В южнорусских губерниях тон свадьбы был заметно веселее, и доля плачей меньше. Но само правило — невеста должна горевать — знали повсюду.
