Их имена стоят рядом в истории русской литературы — два летописца ГУЛАГа, два человека, прошедших лагеря и рассказавших о них миру. Казалось бы, что могло их разделить? Но между Варламом Шаламовым и Александром Солженицыным пролегла трещина, которую не смогли заделать ни общие темы, ни взаимное уважение к пережитому. Шаламов называл Солженицына «дельцом» — и в этом слове, брошенном как приговор, сконцентрировалась вся горечь разочарования человека, который ждал от литературы совсем не того, что получил.
Надежда на «ледокол»
В начале 1960-х Шаламов встретил Солженицына с восторгом. Ирина Сиротинская, знавшая Шаламова с 1966 года, вспоминала: он возлагал на «Один день Ивана Денисовича» огромные надежды — повесть должна была стать «ледоколом», который проложит путь лагерной прозе, правде-истине и правде-справедливости . Пасынок Шаламова, Сергей Неклюдов, рассказывал, как тот «поминутно входил в комнату и вслух читал то „Ивана Денисовича", то „Случай в Кречетовке", просто дрожа от восхищения» .
Это был момент подлинного сближения. Шаламов писал Солженицыну письма, обсуждал с ним литературу, надеялся на совместную работу. Но надежда оказалась недолговечной.
Сологча: два дня, которые всё решили
Осенью 1963 года Шаламов приехал в Сологчу, где Солженицын пригласил его погостить. Расчёт был на долгие беседы о «самом главном», на совместную работу. Вместо этого, по воспоминаниям, выявилась «какая-то биологическая, психологическая несовместимость» — вместо разговоров о литературе пошли мелкие бытовые темы . Шаламов пробыл там всего два дня и бежал в Москву, сославшись на внезапную болезнь.
Позже, в письме, оставшемся в черновиках, он объяснил свой отъезд без обиняков: «Что меня поразило в Вас — Вы писали так жадно, как будто век не ели… Оказывается, главная цель приглашения меня в Сологчу не просто работать, не скрасить мой отдых, а „узнать Ваш секрет"» . Шаламову показалось, что Солженицын хотел не поделиться, а выведать — перенять метод, выпытать то, что Шаламов считал своим, выстраданным.
«Делец»: главное обвинение
Слово «делец» стало у Шаламова ключевым. В записных книжках он писал: «Деятельность Солженицына — это деятельность дельца, направленная узко на личные успехи со всеми провокационными аксессуарами подобной деятельности» . «Мир Солженицына — это мир подсчётов, расчётов» .
Это не была зависть в чистом виде, хотя исследователи находят и её следы — Шаламов был тяжело болен, почти не публиковался в СССР, тогда как Солженицын получал мировую славу . Но суть была глубже. Шаламов считал литературу актом свидетельства, документом, вещью — он говорил, что текст должен быть «извлечением из реального или фактического», а не его «репрезентацией» . Солженицын же видел свою задачу в восстановлении исторического опыта народа, в объяснении хода истории — он брал на себя роль писателя и историка одновременно . Для Шаламова это было предательством самой природы лагерной прозы.
«Лагеря не знает и не понимает»
Самое жёсткое высказывание Шаламова о Солженицыне касалось именно этого: «В толковании лагеря я не согласен с „Иваном Денисовичем" решительно, Солженицын лагеря не знает и не понимает» . Для человека, проведшего на Колыме семнадцать лет, это был не литературный спор, а вопрос о праве говорить от имени мёртвых.
Шаламов считал «Один день Ивана Денисовича» фальшивым — «о лагере как о благодатной школе никуда не годится» . Он не мог принять той ноты примирения, которая звучала у Солженицына. Лагерь для Шаламова был не местом духовного очищения, а местом уничтожения человека, и всякая попытка найти в нём смысл казалась ему оскорблением памяти погибших.
Религия как инструмент
Отдельное отвращение у Шаламова вызывало отношение Солженицына к религии. Сам Шаламов был неверующим — он говорил: «Я не религиозен. Не дано. Это как музыкальный слух — либо есть, либо нет» . Но к религии он относился с уважением, и его оскорбляло то, что Солженицын, по его мнению, использовал её как инструмент для достижения успеха. «Мне он советует — без религии на Западе не пойдёт», — передавала Сиротинская слова Шаламова . Для него это было равносильно спекуляции на священном.
Отказ от сотрудничества
Когда Солженицын предложил Шаламову совместную работу над «Архипелагом ГУЛАГ», Шаламов отказался наотрез. Его ответ, по свидетельству исследователей, звучал так: «Я хочу иметь гарантию, для кого я пишу» . Для Солженицына это было вопросом о публикации, для Шаламова — вопросом о читателе. Он писал для тех, кто был там, для своих товарищей по лагерю, а не для внешнего мира, который, как ему казалось, всё равно не поймёт .
Шаламов считал себя поэтом и философом, а Солженицына — публицистом и общественным деятелем. В их споре столкнулись две концепции литературы: одна видела в ней свидетельство, не терпящее компромиссов, другая — оружие в борьбе, требующее стратегии и тактики. Шаламов не мог простить Солженицыну того, что тот «играл» с лагерной темой, тогда как для него самого это была не тема, а жизнь, отнятая и возвращённая через текст.
Он умер в 1982 году, не увидев, как «Архипелаг» выйдет в России, не увидев перестройки. Но его недоверие к Солженицыну осталось в дневниках и письмах — как свидетельство того, что даже у людей, прошедших один ад, могут быть разные представления о том, как о нём рассказывать. И, пожалуй, в этом споре нет правых. Есть только два человека, каждый из которых нёс свою правду — и не смог простить другому инаковости.
