21 января 1918 года Совет народных комиссаров объявил аннулированными все государственные займы — и внутренние, и внешние. Этот декрет принято считать началом долговой истории России. На деле он был финалом: страна пришла к нему с долгом, обслуживать который было уже нечем.
Долг, который выглядел безопасным
На 1 января 1914 года государственный долг России составлял 8 825 миллионов рублей. Внешняя его часть — около 4,2 миллиарда. Обслуживание долга обходилось примерно в 400 миллионов рублей в год, то есть около 13% всех государственных доходов. Для сравнения: на душу населения долг был 51 рубль против 288 рублей во Франции и 169 в Англии.
За этой картиной следила добрая традиция: с 1910 по 1914 год основной капитал долга не рос, а медленно сокращался — 9 055, 9 030, 8 957, 8 858, 8 825 миллионов. Золотой запас к августу 1914 года достиг 1 740 миллионов рублей — первое место в Европе. Кредитная история была безупречной, и это была главная иллюзия. Долг держался не на доходах, а на доступе к чужому денежному рынку.
Кто этот доступ держал? Франция. Из 4,2 миллиарда внешнего долга свыше 3 миллиардов причиталось французским держателям; ещё 450 миллионов — голландским, 250 — английским. Даже политика покупалась за деньги: заём 1906 года, спасший финансы после японской войны и первой революции, был получен под условием поддержки Франции на Альхесирасской конференции по Марокко.
Париж закрыл счета, Лондон потребовал золото
Война обрушила эту конструкцию в первые же недели. 27 июля 1914 года был отменён золотой стандарт рубля.
Дальше случилось то, чего в Петрограде не предусмотрели. Франция — союзник — ввела мораторий на выдачу вкладов. Русские правительственные средства, лежавшие во французских банках, около 1,147 миллиарда франков (примерно 400 миллионов рублей), оказались заблокированы: выдавать разрешалось лишь малую долю вклада, да и то только внутри Франции. Министр финансов П. Л. Барк месяцами вёл переписку, требуя вернуть России её же деньги, и не добился своего. Взамен Франция открыла новый кредит — но львиная его часть пошла на оплату процентов по прежним займам и на французские же заказы.
Лондон поступил иначе: он не отказал, но выставил цену. Осенью 1914 года кредит был открыт под условие высылки золота — сначала 8 миллионов фунтов, затем в пропорции, доходившей до 40% суммы кредита. Англия выдавала против золота обязательства казначейства. К сентябрю 1917 года Россия заняла у британского правительства около 483 миллионов фунтов стерлингов, оставив в Лондоне золота на 60 миллионов. Всего за годы войны вывезли золота примерно на 600–680 миллионов рублей.
Обратите внимание на арифметику всей войны: внешние заимствования 1914–1917 годов составили 7,7 миллиарда рублей. На Великобританию пришлось свыше 70% военных кредитов, около 5 375 миллионов рублей. И эти кредиты были не подарком: английские деньги шли под 6% годовых, французские под 5%, с погашением через два года после окончания войны.
Казна без водки
Второй удар государство нанесло себе само. С августа 1914 года в стране ввели сухой закон. В 1913 году казённая винная монополия дала 26% доходов бюджета — почти миллиард рублей. Это была самая устойчивая и самая собираемая статья: спрос на водку не зависит от урожая.
К концу 1916 года доходы от спиртного упали в семнадцать с лишним раз и составляли 1,5% бюджета. По оценке кадетского финансиста А. И. Шингарева, к середине 1917 года сухой закон лишил казну около 2,5 миллиарда рублей — примерно десятую часть всей стоимости войны. И это не был временный провал, который можно перекрыть налогами: заменить 800-миллионную статью за два года было физически нечем.
Печатный станок вместо налогов
Война требовала денег всё больше, а налоговая система оставалась крестьянской по устройству и косвенной по сути: питейный доход, акцизы на сахар, табак и спички, таможня — вот из чего складывалась казна. Подоходный налог, принятый лишь весной 1916 года, вводился с 1917-го — и не дал государству ни рубля: собрать его не успели. Поднять косвенные сборы в военное время означало получить те же деньги в виде продовольственных волнений в городах. Внутренние военные займы расходились по подписке, но покрывали лишь часть расходов.
Оставался источник, который не отказывает никогда, — Государственный банк.
Формально эмиссия была ограничена жёстко. По закону 1897 года кредитные билеты на сумму до 600 миллионов рублей обеспечивались золотом полностью, а всё, что выше, — не менее чем наполовину. Это правило и держало рубль: один рубль равнялся 0,774 грамма чистого золота, и обменять бумажку на монету в любом отделении банка мог каждый. В конце июля 1914 года, вместе с прекращением размена, эти пределы приостановили «на время военных действий». Юридическая преграда ушла первой — экономическая за ней.
Дальше работала техника. Казна выпускала краткосрочные обязательства, Государственный банк учитывал их, а под это обеспечение печатались новые билеты. Счёт быстро пошёл на миллиарды:
• июль 1914 года — 1,63 миллиарда рублей в обращении, золотое покрытие 104%;
• январь 1916 года — 5,6 миллиарда;
• январь 1917 года — 9,1 миллиарда;
• март 1917 года — 9,95 миллиарда;
• январь 1918 года — 27,3 миллиарда.
К октябрю 1917 года золотое покрытие сжалось примерно до 6%. То есть за три года страна прошла путь от самой обеспеченной валюты Европы до денег, за которыми почти ничего не стояло. Временное правительство печатало быстрее всех предшественников: билеты 1917 года выпускали огромными листами, без привычной нумерации и подписей — те самые «керенки», которые потом десятилетиями находили в старых сундуках.
Смысл всей этой механики был в одном: эмиссия — это налог, который не нужно собирать. Он берётся сам, с каждого, у кого в кармане или в сберегательной кассе лежат рубли. К началу 1917 года рубль стоил около трети довоенного. Платёж этот был тем тяжелее, чем меньше у человека было собственности: чиновник, учитель, фельдшер, семья солдата жили на жалованье и паёк, которые не поспевали за ценами. Крестьянин расплачивался дважды — сначала обесцениванием выручки, а с конца 1916 года ещё и твёрдыми ценами на хлеб, назначенными государством при закупках. Выигрывал один должник — казна.
Вот здесь и проходит водораздел, который обычно теряется за разговорами про революцию. Инфляция действительно съедала внутренний долг, но она не касалась долга внешнего.
Внешний долг
С внутренним долгом государство может сделать что угодно: он в той же валюте, что и налоги, и его можно размыть эмиссией. С внешним этот номер не проходит. Русские займы были выпущены во франках, фунтах и гульденах, а условия большинства из них предусматривали платёж золотом или в валюте, к золоту привязанной. Французскому рантье, державшему русскую ренту, было совершенно безразлично, сколько нулей пририсуют к кредитному билету в Петрограде.
А держателей этих было не сто человек в банкирском доме, а сотни тысяч. Русские бумаги были в довоенной Франции массовым сберегательным инструментом — их покупали учителя, лавочники, рантье средней руки, потому что за спиной займа стоял союзник и «самая обеспеченная валюта Европы». Именно эта армия мелких кредиторов и превратила русский долг в политический вопрос: правительство, которое попробовало бы объяснить французскому избирателю, что его деньги пропали, не пережило бы следующего голосования.
К концу 1917 года внешний долг России составлял около 12 миллиардов рублей — примерно втрое больше довоенного. Из них около 7,7 миллиарда приходилось на военные займы, полученные у союзников: свыше 70% дала Великобритания, остальное — Франция, США и Япония. Проценты по английским кредитам шли под 6%, по французским под 5%, а погашение стороны отложили до окончания войны. Формула «платить проценты из новых займов» работала всю войну — и в 1918 году, даже при самом благополучном мире, ей на смену должна была прийти другая формула: платить.
Что осталось от золотого запаса
Золото было единственным настоящим платёжным средством за границей, и за годы войны его стало заметно меньше. Из примерно 1,7 миллиарда рублей запаса, лежавшего в кладовых Государственного банка в июле 1914-го, за границу ушло, по разным подсчётам, около 640 миллионов — сначала в Лондон как обеспечение кредитов, потом в Японию, США и Швецию под оплату заказов. Оставалось чуть больше миллиарда, и часть этого миллиарда уже была связана обязательством обеспечивать бумажную массу, выросшую в семнадцать раз.
Плюс к этому — русские казённые средства, застрявшие во французских банках: около 1,1 миллиарда франков, выдача которых была заморожена мораторием 1914 года и так и не разморожена полностью. Плюс вложения русских банков и компаний за рубежом, которые к концу войны тоже перестали быть доступными. То есть рассчитываться с кредиторами предстояло именно тем, чего не хватало, — золотом и валютой.
Арифметика мира
Теперь представим, что война кончилась в 1917-м и в стране удержалось правительство, готовое платить по счетам. Что ждало бы такую Россию?
Первое. Государственный долг никуда не исчезает: 8,8 миллиарда довоенных плюс военные займы, внутренние и внешние, плюс краткосрочные обязательства казначейства, которыми финансировался фронт. По разным подсчётам, к концу 1917 года эта сумма составляла от 50 до 60 миллиардов рублей. Обслуживание такого долга при средней ставке около 5,5% — это 2,7–3,3 миллиарда рублей в год, то есть больше, чем весь доход казны 1913 года, когда бюджет сводился с профицитом и все статьи были на месте.
Второе. Статей этих уже нет. Винная монополия не вернулась бы: сухой закон к 1918 году поддерживался и общественным мнением, и армией, а крестьянский сход в деревне смотрел на кабак совсем не так, как министерство финансов. Вместе с ней из бюджета выпадала четверть доходов — те самые 26%, которые кормили казну в мирные годы.
Третье. Доходы можно брать только с экономики, а её надо было ещё восстановить. Предстояли пенсии и пособия миллионам калек и вдов, восстановление вывезенной промышленности, потерянных западных губерний, изношенного до предела железнодорожного парка — а для всего этого требовались новые внешние кредиты, кредиты для страны, уже стоящей на коленях перед кредиторами. Это замкнутый круг: чтобы платить по старым долгам, нужны новые, а новые дадут лишь под гарантии и под контроль.
Четвёртое, и главное. Внешние проценты можно платить только из выручки от экспорта — хлеба, леса, льна, нефти. Довоенный торговый баланс давал примерно 150 миллионов рублей превышения вывоза над ввозом, но и те уходили на фрахт, страхование и проценты по займам; государство годами жило в долг именно потому, что одних экспортных поступлений на всё не хватало. В 1920-е экспорт не мог восстановиться мгновенно: Прибалтика и Польша отрезали привычные порты, деревня пережила мобилизацию и продовольственную развёрстку, а мировой рынок хлеба заняли заокеанские конкуренты. Между тем в пересчёте на золото внешние платежи должны были составить 650–750 миллионов рублей в год. Это ровно та цифра, которой в стране не было.
Почему перелом пришёлся бы на 1924–1925 годы
К 1924–1925 годам сходятся сразу три срока. Первый — военные займы, которые по условиям надо было начать гасить через два года после мира; отсрочку кредиторы давали легко в военное время и неохотно — в мирное. Второй — короткие внутренние обязательства, которыми фронт финансировался без вздоха: к концу 1917 года их набралось на миллиарды, и катиться они должны были непрерывно, платёж за платежом. Третий, самый жёсткий, — то, что для внутреннего долга Россия имела печатный станок, а для внешнего его не было.
Вот в этой точке эмиссия перестаёт спасать. Если предположить, что какая-то русская власть, удержавшаяся после войны, всё-таки попыталась бы заплатить по внешним займам через эмиссию, — она получила бы уже виденное: внутренний долг обесценился бы, а внешний остался бы ровно таким же в золотом выражении. Печатать много значило бы убивать собственную валюту, но внешний долг от этого не уменьшался бы ни на копейку. Настоящий выкуп долгов — «сброс», как говорят теперь банкиры, — требовал бы твёрдой валюты. А её источником был только экспорт, то есть то же зерно, которое у страны отбирали твёрдые цены и разруха.
Дальше — вещи, которые сегодня хорошо видны на чужих примерах. Есть классическая последовательность суверенного дефолта: сначала не хватает валюты на текущие платежи (ликвидный кризис), потом оказывается, что и с реструктуризацией хорошо бы повременить (кризис доверия), и, наконец, кредиторы перестают давать новые деньги, потому что старые не обслуживаются (полный дефолт). Россия без революции шла бы ровно по этим ступеням. 1920–1921 годы — первые затруднения с процентами по военным кредитам. 1922–1923-й — попытка конверсии, которая не находит рынка. 1924–1925-й — предельная точка: платежи по внешнему долгу составляют 650–750 миллионов рублей в год в золоте, экспорт не выходит на довоенный уровень, покрыть разрыв нечем. И тут либо новая эмиссия, которая добивает рубль и оставляет внешний долг неприкосновенным, либо мораторий, то есть признание банкротства.
Что это меняет в привычной картине
Привычная картина такая: империя была богатой и растущей, а большевики её обобрали, аннулировав долги. Историческая реальность сложнее, но и точнее.
Государственный долг России к 1917 году вырос до 50–60 миллиардов рублей — в шесть с лишним раз по сравнению с 8,8 миллиарда накануне войны. Золотой запас — от первого в Европе на 1 июля 1914 года до крохи к концу войны: примерно 60 миллионов фунтов стерлингов ушло в Лондон в обеспечение займов, около 640 миллионов рублей золотом — за границу всего, и без движения застрял почти 1,1 миллиарда франков казённых средств во Франции. Доходная часть бюджета потеряла четверть по сухому закону и не сумела восстановить подоходный налог; на покрытие расходов пошёл печатный станок, увеличивший бумажную массу с 1,63 миллиарда до 9,95 миллиарда рублей к марту 17-го, и до 27,3 миллиарда к январю 1918-го.
На этом фоне декрет Совнаркома от 21 января 1918 года об аннулировании государственных займов выглядит не причиной катастрофы, а способом её политического оформления. Иначе говоря, объявить дефолт можно было и без революции, а вот пережить его — почти нет. И когда после Первой мировой европейские страны на деле прошли через инфляцию, моратории и реструктуризации, восстановление платежей растянулось на двадцать лет, а нормальное положение вещей вернулось лишь к 1926–1927 годам.
Российский долг 1910-х — редкий случай, когда страна занимала под 4,5–5% и всё равно не могла расплатиться, потому что экспорт не успевал за процентами. В пользу этого говорит простая вещь: долг обслуживается не репутацией заёмщика, а выручкой от внешней торговли. Когда она есть, любой долг смотрится посильным; когда её нет — не помогает никакая самая безупречная история платежей. В этом смысле 1925 год не дата, а точка пересечения расписания платежей и возможностей страны — и она почти наверняка легла бы позже, чем революция, но всего через несколько лет.
