«Тело мое родилося в России, это правда; однако дух мой принадлежал короне французской». Эту реплику из фонвизинского «Бригадира» (1769 г.) можно смело считать эпиграфом ко всей дворянской культуре XVIII — начала XIX века. Человек, который в 1812 году шёл воевать с Наполеоном, с детства говорил по-французски лучше, чем по-русски. Он сжигал свои усадьбы, чтобы они не достались врагу, и в то же время с упоением читал Вольтера. Он ненавидел французов — и думал на их языке. Это противоречие до сих пор ставит в тупик. Как объяснить эту шизофрению русской элиты, которая добровольно отреклась от родного языка, а потом пошла войной на страну, подарившую ей этот язык?
Зачем дворянину французский?
Начнём с главного: в отличие от Англии после норманнского завоевания или монгольского Китая, русская аристократия была по происхождению русской. В 1812 году среди генералитета доля «природных русаков» составляла порядка 60–65%. То есть это не были пришлые завоеватели, сознательно отгораживавшиеся языковым барьером от покорённого народа. Это были свои, русские люди, которые по непонятной причине предпочли чужой язык родному.
Причины, впрочем, были вполне прагматичными. XVIII — начало XIX века — эпоха культурной гегемонии Франции в Европе. Страна была законодательницей мод во всём: от философии Вольтера и Дидро до фасонов лионских платьев и блеска Версаля. Галльские язык и культура занимали в мире такое же место, как США и английский — сегодня. Представитель элиты любой страны волей-неволей вынужден овладеть инструментом мирового общения, чтобы не остаться на обочине жизни.
К началу XIX века в домашней библиотеке русского дворянина в среднем более 70% книг современных авторов принадлежали перу французов. Среди изданий, продававшихся в книжных лавках Петербурга и Москвы в 1801–1812 годах, половина имела французский оригинал. Да и первые стихотворные опыты самого Пушкина были написаны по-французски. Французский язык стал необходимым условием входить в серьёзный контакт с Европой и её цивилизацией. Им владели не только в великосветских салонах, но и в дворянских семьях — на нём вели переписку с близкими, писали дневники и семейные хроники.
Когда чужой становится родным
Но если бы всё ограничивалось прагматикой. Дворяне не просто учили французский — они делали его своим родным. Дети начинали лепетать на языке Мольера раньше, чем на русском. Повзрослев, они изъяснялись на изысканном французском, который, по словам Толстого, был не просто языком общения, но языком мышления. Пушкин в «Евгении Онегине» констатировал: «Он по-французски совершенно мог изъясняться и писал». На процессе 1826 года многие декабристы давали показания по-французски, так как родным владели плохо.
Более того, в 1812 году многие столичные дворяне вынуждены были обучаться русскому языку как чужому. Молодой дворянин, обучающийся своему родному языку как чужому, одновременно овладевал французским как «правильным» и учился устному русскому, который продолжал считать «неправильным». Знание французского стало социальным признаком, мерилом образованности.
«Ох, французы!»
Но чем глубже проникала французская культура в русскую жизнь, тем сильнее росло сопротивление. В начале XIX века была популярна повесть Ф.В. Ростопчина «Ох, французы!», в которой обличался стилизованный под французский образ жизни, манеры и язык русских дворян. Галломания — страсть ко всему французскому — породила свою противоположность: галлофобию, ненависть к французам.
Исследователи охарактеризовали эту ситуацию как «культурный маятник», векторы которого менялись от галломании к галлофобии и обратно. При императоре Павле галломания почти исчезла, при Александре I она возродилась, но вскоре внешние обстоятельства вызвали новый литературный поход на французов.
1812: год, когда всё перевернулось
Наполеоновское нашествие стало точкой бифуркации. «Весь город толкует о войне. Ненависть к Бонапарту возрастает, между тем как любовь к государю доходит до обожания», — описывал настроения современник. Но за этим патриотическим порывом стоял не только страх за родину.
Американский историк Ричард Стайтс отмечает: перед лицом наполеоновского нашествия многие дворяне испытали кризис идентичности. Но, как указывают исследователи, гораздо большую мобилизационную роль играла неприязнь к полякам, составлявшим немалую часть наполеоновской армии.
Историк Кизеветтер объяснял стремительное перевоплощение Ростопчина из страстного франкофила в галлофоба «дворянским страхом» перед нарастающей опасностью крестьянского бунта. Русские дворяне боялись не столько военного гения Наполеона, сколько того, что французский император может стать инициатором новой «пугачёвщины». Ведь Наполеон нёс с собой идеи свободы и революции — а это прямая угроза крепостному праву, на котором держалось всё дворянское благополучие.
Бунт на французском языке
Но самый удивительный парадокс в том, что свою ненависть к французам дворяне выражали… по-французски. Письма Александры Волковой, где на чистейшем французском языке выражается величайшая ненависть к французам, производят странное впечатление. Отказываясь от французских товаров и надевая русские сарафаны и кокошники, патриотки высшего круга изливали своё негодование против коварных французов по-французски, плохо владея родным языком. Российское дворянство считало употребление французских слов в речи в некоторой степени «предательством» и «государственной изменой» — и при этом продолжало говорить на французском.
Политическая галлофобия 1812 года мирно уживалась с бытовой галломанией. Дворяне ненавидели Наполеона и его армию, но продолжали читать французские книги, носить французские платья и говорить по-французски. В одном из писем того времени читаем: «И за что бы, подумаешь, французам с нами ссориться? Их ли мы не чествуем… а впрочем, и теперь, что бога гневить, есть русские дворяне, которые не совсем еще обыноземились».
Наследие парадокса
Галломания и галлофобия — две стороны одной медали. Русское дворянство оказалось в ловушке: оно не могло отказаться от французского языка, потому что это означало бы выпасть из европейского контекста, стать «необразованным», «мужицким». Но оно не могло и принять французскую культуру безоговорочно — потому что это означало бы предать свою страну, свой народ, свою идентичность.
Ирония судьбы в том, что именно эта шизофрения и породила великую русскую культуру XIX века. Пушкин, Лермонтов, Толстой, Достоевский — все они выросли на французских книгах, все они говорили по-французски лучше, чем по-русски. Но именно они создали русский литературный язык, который стал одним из самых богатых и выразительных в мире. Они ненавидели французов — и строили русскую культуру на фундаменте, заложенном французскими просветителями.
Так что же это было — предательство или необходимость? Снобизм или неизбежность? Ответа нет. Как нет и однозначного ответа на вопрос, можно ли ненавидеть страну, язык которой стал для тебя родным. Русское дворянство так и не разрешило этого противоречия. Оно просто жило с ним — и создало культуру, которая до сих пор заставляет нас восхищаться и недоумевать.
