В августе 1914 года русский военный лётчик Вячеслав Ткачёв получил приказ доставить пакет в штаб кавалерии. Перед вылетом его предупредили: над позициями своей пехоты можно попасть под обстрел. Ткачёв отнёсся к предупреждению небрежно — и попал под плотный ружейный огонь. Когда он совершил вынужденную посадку и потребовал объяснений, генерал ответил ему с обескураживающей простотой: «На крыле нашего аэроплана должен быть круг русских национальных цветов, а у вас ведь круги» . Аэроплан Ткачёва был свой. Но для пехоты, впервые видевшей летящую машину, «свой» и «чужой» определялись не по трёхцветным кругам, а по чему-то куда более древнему и тёмному.
Эта история — не курьёз. Это симптом болезни, поразившей русскую армию в первые месяцы войны: массового, почти иррационального страха перед любой летящей машиной, независимо от того, чья она.
«Бесовские творения» над головой
Аэроплан в 1914 году был не просто новинкой. Он был вторжением иного мира в мир, где крестьянин, мобилизованный в пехоту, ещё вчера жил в системе координат, где небо принадлежало Богу, а железо не могло летать. Исследователи массовых настроений того времени отмечают: для необразованных слоёв появление аэропланов интерпретировалось в эсхатологическом ключе. Оренбургские казаки, например, всерьёз обсуждали, что «летательная машина не простой прибор-механизм, изобретённый человеческим умом, а что здесь не обошлось дело без дьявола, с которым немцы живут в большой дружбе давно» . Старики принимали аэроплан за легендарную «железную птицу», которая явится перед Страшным судом.
Солдаты, впервые видевшие самолёт, называли его «бесовским творением» . В этом не было метафоры. Это была буквальная попытка вписать необъяснимое явление в привычную картину мира, где дьявол реален, а небо — его вотчина. И если машина летает, значит, она от дьявола. А если от дьявола — то неважно, чья она по документам. Её нужно уничтожить.
Арифметика неразличения
Была и вторая, куда более прозаическая причина. В марте 1914 года в русской авиации ввели опознавательные знаки: трёхцветные круги для военных аэропланов. Но, как показала практика, с земли эти знаки были плохо различимы, а на многие машины их вообще не успели нанести . В сентябре 1914 года по войскам 1-й армии издали приказ: прибыли новые аэропланы, внешне схожие с немецкими и без каких-либо отличительных знаков. Командующий, генерал Ренненкампф, под страхом немедленного расстрела запретил вообще открывать огонь по воздушным целям .
Этот приказ — документ отчаяния. Командир понимает, что его солдаты не могут отличить своих от чужих, и вместо того, чтобы научить их, запрещает стрелять вообще. Но приказ не работал. В ноябре 1914 года обозные части в районе Сохачева снова обстреляли свой аэроплан. Виновных, по свидетельству современников, расстреляли на месте . Однако даже это не остановило «дружественный огонь».
Когда страх становится системой
Масштаб проблемы становится понятен, если посмотреть на сводки. В сентябре 1914 года у деревни Бенгхейм солдаты 288-го пехотного полка расстреляли четыре аэроплана Гродненского крепостного авиационного отряда. Были убитые и раненые среди лётчиков . В том же месяце под обстрел попал Пётр Нестеров — легендарный лётчик, совершивший первую в истории воздушную таранную атаку. Незадолго до своей гибели он был обстрелян своими же .
Историк А.Б. Асташов полагает, что в ряде случаев русские солдаты обстреливали свои самолёты вполне сознательно, поскольку воспринимали их как «бесовские творения» . Это важное уточнение. Речь не всегда шла о панике или ошибке. Иногда это было осознанное действие человека, уверенного, что летящая машина — порождение нечистой силы, независимо от того, кто в ней сидит.
Почему это было опасно для армии
Авиация в 1914 году была глазами армии. Корректировка артиллерийского огня с воздуха, разведка передвижений противника — всё это зависело от того, долетит ли машина до цели и вернётся ли обратно. Если каждый пехотный полк считал своим долгом встретить любой самолёт огнём, эффективность авиации падала до нуля.
Более того, страх перед аэропланами смыкался с шпиономанией. По всей империи — не только на фронте, но и в глубоком тылу — крестьяне и полиция гонялись за «мифическими авиаторами», подозревая в каждом пролетающем аппарате немецкого шпиона . В Витебской губернии, через которую авиация шла на фронт из Петербурга, это могло существенно усложнить снабжение передовой разведданными . Армия воевала не только с немцами, но и с собственным тылом, который отказывался понимать, что железная птица может быть своей.
Что изменилось
Постепенно — очень постепенно — ситуация менялась. Опытные части, привыкшие к виду аэропланов ещё до войны, реагировали спокойнее. Князь Трубецкой вспоминал, как лётчики Гатчинской школы шутили, низко проходя над кавалерийскими эскадронами. Когда этот полк вышел на войну, люди и лошади настолько привыкли к самолётам, что полк не боялся их и в первых боях сбил несколько немецких машин . Привычка оказалась лучшим лекарством от страха.
Но для миллионов новобранцев, впервые попавших на фронт, аэроплан оставался чем-то средним между чудом и чертовщиной. И эта двойственность — технический прогресс, вторгшийся в сознание людей, не готовых к нему — была одной из самых странных и трагических черт той войны. Русский солдат боялся своего аэроплана не потому, что был трусом. Он боялся потому, что весь его жизненный опыт говорил ему: если что-то летает в небе и жужжит, как огромное насекомое, — это не к добру. И никакой приказ, даже под угрозой расстрела, не мог отменить этот опыт быстрее, чем сам человек успевал привыкнуть к новому миру, свалившемуся ему на голову.
