Александр Солженицын вошёл в историю как человек, прошедший через сталинские лагеря и превративший этот опыт в оружие против советской системы. Но что, если путь в ГУЛАГ был не трагической случайностью и не результатом наивной переписки, а вполне осознанным выбором? Что, если будущий нобелевский лауреат сам подставил голову под удар по сугубо эгоистичным мотивам.
Крамольные письма
К началу 1945 года капитан Солженицын выглядел образцовым фронтовиком. Математик по образованию, он прошёл артиллерийское училище, воевал на Брянщине, под Орлом, в Восточной Пруссии. Имел орден Красной Звезды и орден Отечественной войны II степени. Карьера шла в гору.
Но параллельно с боевой работой капитан вёл переписку со школьным другом Николаем Виткевичем. В письмах Сталин фигурировал под кличкой «Пахан», а порядки, установленные при нём, сравнивались с крепостным правом. Солженицын, тогда ещё искренне считавший себя ленинцем, писал, что «вождь» искажает истинный марксизм-ленинизм. Письма были достаточно прозрачными, чтобы военная цензура легко поняла, о ком идёт речь.
9 февраля 1945 года «Смерш» арестовал капитана. Последовали допросы, лишение звания, восемь лет лагерей и вечная ссылка. Вместе с ним взяли и Виткевича. Официальная версия звучит привычно: неосторожный офицер позволил себе слишком много в переписке и поплатился.
Слишком открыто, слишком долго
Биограф Александр Островский обратил внимание на странность поведения Солженицына. Молодой, умный, прекрасно понимающий реалии военного времени человек месяцами и даже годами писал вещи, за которые в те годы сажали без разговоров. Он не шифровал тексты всерьёз, не ограничивался намёками, не прекращал переписку после первых сигналов опасности. Возникает естественный вопрос: зачем лезть на рожон?
Версия, которую высказывают и Островский, и публицист Владимир Бушин, звучит жёстко: это был своеобразный «самострел». Не в ногу и не в руку, а в собственную биографию. Лучше лагерь или ссылка в тылу, чем гибель на фронте. Особенно если учитывать, что Солженицын, по ряду свидетельств, в начале войны на передовую особенно не рвался.
Расчёт или страх?
Аргументы сторонников этой версии выглядят так. Во-первых, интеллектуальный уровень Солженицына исключает наивность. Человек, способный анализировать марксизм и сравнивать его с реальностью, не мог не понимать, чем грозит прямая критика главнокомандующего в военное время. Во-вторых, артиллерийский офицер действительно находился в относительно меньшей опасности, чем пехотинец или лётчик, но опасность всё равно оставалась высокой. А главное — Солженицын, судя по всему, всерьёз допускал, что после победы над Германией Красная армия продолжит войну уже с западными союзниками. В такой перспективе шанс погибнуть выглядел очень большим.
Военная цензура и контрразведка просто не могли пропустить поток писем, в которых офицер по сути обругивал Верховного главнокомандующего. Любой цензор — советский, немецкий или английский — в такой ситуации обязан был действовать. И он действовал. Расчёт, если он был, сработал идеально: арест, лагеря, «шарашки» — и фронт остался позади.
А может, всё проще?
Есть и контраргументы. Солженицын потом сам менял объяснения: сначала говорил, что его «оклеветали», позже признавал, что письма были резкими, с грубыми выражениями в адрес Сталина. Возможно, он действительно переоценил свою безнаказанность. Возможно, сыграла роль смесь идеологического максимализма и фронтовой усталости. Архивы по этому делу до сих пор закрыты, и окончательно подтвердить или опровергнуть версию «сознательного самострела» пока нельзя.
Одно можно сказать определённо: именно лагерный опыт сделал из Солженицына того писателя, которого мы знаем. Человек, который в 1945-м ещё пытался защищать «чистый» ленинизм от «искажений» Сталина, вышел из системы уже совсем другим — с православными и национальными взглядами, с жёстким антикоммунизмом.
Был ли арест трагической случайностью или тщательно рассчитанным шагом человека, который предпочёл ГУЛАГ возможным могилам Восточной Пруссии и дальнейшим войнам? Пока архивы молчат, вопрос остаётся открытым. Но сам факт, что такая версия вообще возникла и выглядит правдоподобной, говорит о многом. Иногда путь к великой литературе начинается не с вдохновения, а с вполне земного желания выжить.

