Осенью 1991 года Советский Союз был банкротом в самом бытовом смысле слова: ликвидные валютные резервы Внешэкономбанка были фактически исчерпаны, золотой запас ужался до размера, который до этого никому не показывали, а кредиторы звонили чаще, чем союзники. При этом слово «дефолт» ни Горбачёв, ни правительство, ни Внешэкономбанк так и не произнесли. Страна исчезла раньше, чем объявила о неплатёжеспособности, и это не случайность, а осознанный выбор, у которого были свои причины.
Как долг стал неподъёмным
В 1985 году, когда Горбачёв пришёл к власти, внешний долг СССР в свободно конвертируемой валюте составлял около 28 миллиардов долларов. Это была умеренная цифра для страны такого размера, и платили по ней безукоризненно: Внешторгбанк десятилетиями считался заёмщиком первого класса, не задержавшим ни одного платежа. К концу 1991-го долг в конвертируемой валюте вырос до 68 миллиардов, а с учётом обязательств перед бывшими соцстранами и в клиринговых валютах оценки доходили почти до сотни. За шесть лет страна заняла больше, чем за все предыдущие десятилетия, и заняла в худший момент.
Егор Гайдар в книге «Гибель империи» разобрал этот механизм подробно. Нефть, на которую была завязана валютная выручка, в 1986 году подешевела вдвое, а структура расходов осталась прежней: оборона, дотации сельскому хозяйству, закупки зерна за рубежом. Сокращать было нечего — ни одно из таких решений не проходило через Политбюро. Разрыв закрывали займами, и кредиторы охотно давали: Горбачёв был популярен на Западе, а Советский Союз всё ещё выглядел надёжным.
Золото уходило тем же путём. В 1985 году запас составлял около 2500 тонн. Осенью 1991-го Григорий Явлинский, тогда заместитель руководителя Комитета по оперативному управлению народным хозяйством, впервые публично назвал остаток — 240 тонн. Страна продала больше двух тысяч тонн золота за шесть лет, и это не спасло баланс.
Почему нельзя было просто не платить
Дефолт — это не признание того, что денег нет. Это юридическое объявление, после которого запускаются процедуры, о которых в Москве хорошо знали. Внешний долг СССР состоял из кредитов правительств и банков, а не из облигаций на свободном рынке. По таким кредитам действует перекрёстное условие: отказ по одному обязательству даёт всем остальным кредиторам право требовать досрочного погашения. Объявить дефолт по одному займу означало объявить его по всем.
Дальше — арест активов. У Советского Союза за рубежом были суда Морфлота, самолёты «Аэрофлота», здания торгпредств, счета внешнеторговых объединений. Любой кредитор мог через суд обратить взыскание на всё, что находится в юрисдикции его страны. Танкер, зашедший в Роттердам, становился собственностью банка.
И главное — еда. В 1990–1991 годах СССР ввозил десятки миллионов тонн зерна, и почти всё это закупалось в кредит под гарантии американского, канадского, европейского правительств. Дефолт автоматически закрывал эти кредитные линии. Страна, у которой в магазинах уже не было ничего, осталась бы без импортного хлеба к весне. В правительстве это понимали — и при Павлове, и после августа, когда Павлов уже сидел в «Матросской Тишине», — поэтому любые разговоры о неплатежах пресекались на уровне разговора.
Что сделали вместо этого.
Сделали то, что делает любой должник, когда денег нет, а объявлять о банкротстве страшно: попросили отсрочку и дали за неё то, что ещё было.
В июне 1990 года консорциум немецких банков под гарантию Бонна выдал Москве кредит в пять миллиардов марок. В сентябре того же года, в ходе переговоров об объединении Германии, федеральное правительство добавило ещё двенадцать миллиардов на содержание и вывод советских войск и три миллиарда беспроцентного займа. Эти деньги не были благотворительностью — они были платой за согласие на единую Германию в НАТО, и Горбачёв это согласие дал. Немецкие кредиты на год продлили жизнь союзному бюджету.
В июле 1991-го Горбачёва пригласили на саммит «семёрки» в Лондон. Он привёз программу, рассчитанную на десятки миллиардов долларов западной помощи, — ту самую, что готовили Явлинский с группой из Гарварда. Денег не дали. Пообещали экспертов, ассоциированное членство в МВФ и общие слова о поддержке реформ. Кредиторы уже видели, что заёмщик разваливается, и финансировать его не хотели.
Осенью стало совсем плохо. В ноябре 1991 года Внешэкономбанк фактически прекратил платежи по основному долгу: валюты не было физически. Чтобы это не превратилось в формальный дефолт, провели две операции. 28 октября восемь союзных республик подписали меморандум о взаимопонимании, в котором признали солидарную ответственность за долги Союза, — иными словами, пообещали кредиторам, что за долг будет отвечать каждая, если не заплатят остальные. Украина присоединилась позже, Грузия, Азербайджан и Узбекистан не подписали вовсе. 21 ноября кредиторы из стран «семёрки» в ответ дали отсрочку по выплатам основного долга до конца 1992 года. Проценты продолжали платить — из последних поступлений и за счёт валютных счетов советских предприятий во Внешэкономбанке, которые правительство попросту заморозило и использовало как свои.
Это был технический дефолт, который никто так не назвал. Платежи прекратились, но с согласия кредиторов, а значит, формально обязательства не нарушались.
Кому достался долг
4 декабря 1991 года, за четыре дня до Беловежских соглашений, республики подписали договор о правопреемстве в отношении внешнего долга и активов СССР. Россия должна была взять на себя 61 процент, Украина — 16, остальное делилось между другими. Схема не работала с первого дня: никто, кроме России, платить не мог и не собирался. Украина, вторая по доле, годами отказывалась признавать свою часть, одновременно претендуя на часть советских активов за рубежом.
В 1992–1993 годах российское правительство предложило «нулевой вариант»: Россия забирает весь долг Союза целиком, а взамен получает все его зарубежные активы — здания, счета, доли в совместных предприятиях, долги третьих стран. Республики одна за другой согласились. 2 апреля 1993 года заявлением правительства Россия официально признала себя единственным ответчиком по советским обязательствам.
Расплата растянулась на четверть века. В 1996 году долг Парижскому клубу реструктурировали, в 2000-м — долг Лондонскому клубу коммерческих банков. В 2006 году Россия досрочно выплатила Парижскому клубу около 22 миллиардов долларов, закрыв основную часть советского наследства. Последний платёж по долгам СССР был сделан в августе 2017 года — Босния и Герцеговина получила 125 миллионов долларов за поставки югославского времени. Советский долг пережил Советский Союз на двадцать шесть лет.
Страна исчезла, а долг остался.
Принято считать, что в 1991 году Советский Союз просто кончился, и вместе с ним кончились его обязательства. На самом деле произошло ровно обратное: государство исчезло, а долги остались и были выплачены до последнего доллара. Это редкий случай в истории распада империй. Большевики в январе 1918 года декретом аннулировали долги царского и Временного правительств, и французские держатели русских облигаций ждали компенсации до середины 1990-х. Россия 1991 года пошла другим путём, и кредиторы это запомнили: именно на этой репутации страна в середине 1990-х смогла снова занимать на внешних рынках.
Цена, впрочем, была высокой. Отказ от дефолта в 1991 году означал, что за советские займы расплачивалась уже другая страна, с другой экономикой и другим населением. Люди, которым в 1992-м не хватало на хлеб, одновременно обслуживали долги за зерно, купленное для них же тремя годами раньше. Вопрос, был ли у Горбачёва другой выход, остаётся открытым. Вопрос, кто за этот выход заплатил, — нет.
