Почему СССР, обладая черноземами, в 1970-х начал массово закупать зерно в США и Канаде
Есть в советской истории парадокс, который до сих пор ставит в тупик: страна, владевшая едва ли не половиной мировых запасов чернозема — той самой почвы, эталонный кубический образец которой хранился в Парижской палате мер и весов, — с начала 1970-х годов превратилась в крупнейшего импортера зерна на планете. Держава, которая до революции кормила пшеницей пол-Европы, теперь стояла в очереди у элеваторов Канзаса и Саскачевана. К началу 1980-х СССР закупал за границей по 30–40 миллионов тонн зерна в год, расплачиваясь золотом и нефтедолларами. Как такое стало возможным?
1963 год: первый звонок и золото на пшеницу
Точкой отсчета стал вовсе не брежневский застой, а хрущевская целина. Освоение казахстанских и алтайских степей в 1954–1960 годах поначалу дало впечатляющий результат: страна получила десятки миллионов гектаров новой пашни и рекордные валовые сборы. Но у целинного проекта был встроенный дефект — распаханные всплошную сухие степи оказались беззащитны перед ветровой эрозией. Пыльные бури 1962–1963 годов буквально сдули плодородный слой с миллионов гектаров, а засуха 1963 года добила урожай: валовой сбор рухнул до 107 миллионов тонн против необходимых стране примерно 140–150.
Перед Хрущевым встал выбор, которого не знал ни один его предшественник: вводить карточки или покупать хлеб у «главного противника». Сталин в схожей ситуации 1946–1947 годов выбрал экспорт зерна на фоне голода. Хрущев, к его чести, поступил наоборот — распорядился купить за границей около 10 миллионов тонн зерна, заплатив свыше 370 тонн золота, — треть тогдашнего золотого запаса. Именно тогда, в 1963-м, произошел исторический перелом: Россия, столетиями бывшая житницей Европы, впервые в мирное время стала покупателем хлеба. Современники восприняли это как разовую меру. Оказалось — как начало сорокалетней традиции.
Парадокс благополучия: зерно покупали не от голода
Вот здесь необходимо сломать главный стереотип. Массовый зерновой импорт 1970-х не был следствием голода или даже нехватки хлеба как такового. Хлеба, круп и макарон в советских магазинах хватало всегда, и стоили они копейки. Проблема была в другом — и она, как ни странно, была проблемой роста.
В 1965 году новое брежневское руководство провозгласило курс на подъем уровня жизни, и центральным его пунктом стало мясо. Советский человек, еще помнивший военную карточную систему, должен был начать питаться по «научно обоснованным нормам» — а это означало взрывной рост животноводства. Поголовье скота и птицы в 1960–1980-х годах последовательно наращивалось, строились гигантские откормочные комплексы и птицефабрики. А любое животноводство — это прежде всего корма: на производство килограмма говядины уходит 7–8 кормовых единиц зерна.
Именно фуражное, кормовое зерно — кукуруза, ячмень, а также пшеница низких классов — и составляло львиную долю советского импорта. Экономисты и историки аграрной политики единодушны: СССР покупал за границей не хлеб для людей, а корм для скота. Собственное производство зерна при этом вовсе не падало — оно выросло со среднегодовых 130 миллионов тонн в начале 1960-х до 180–200 миллионов в лучшие годы 1970-х. Но потребности животноводства росли еще быстрее, а обещания партии — быстрее всего. Ножницы между амбициями продовольственной программы и возможностями своего села и закрывались канадской пшеницей и американской кукурузой.
Чернозем — еще не гарантия: география против агрономии
Но почему собственное производство не поспевало — при таких-то почвах? Здесь придется вступиться за советских агрономов и напомнить школьную географию, о которой часто забывают публицисты.
Чернозем — это плодородие, но урожай определяется не только почвой, а суммой факторов: теплом, влагой, длиной вегетационного периода. И вот тут сравнение с Америкой безжалостно. Основные зерновые районы США лежат на широтах Средиземноморья и Северной Африки; кукурузный пояс Айовы и Иллинойса получает и тепло, и устойчивые осадки. Русский же чернозем — от Воронежа до Оренбурга и целинного Казахстана — находится в зоне рискованного земледелия: то засуха, то суховей, то ранний заморозок. Засухи, подобные катастрофам 1972 и 1975 годов, накрывали главные житницы страны с регулярностью раз в три-четыре года. В 1975 году валовой сбор провалился до 140 миллионов тонн — при плановых потребностях за 210. Никакая агротехника не могла отменить того факта, что советское зерновое хозяйство было заложником самого нестабильного климата среди всех великих зерновых держав.
К географии добавлялась структурная беда: урожайность. Средний сбор с гектара в СССР 1970-х составлял 14–16 центнеров против 35–45 в Западной Европе и США. И вот это уже было рукотворным: хронический дефицит минеральных удобрений в нужных пропорциях, нехватка хранилищ и дорог, при которой, по оценкам, приводимым в академической литературе, терялось до 20 процентов выращенного урожая — то есть примерно столько же, сколько закупалось за границей. Зерно гнило на токах, осыпалось при перевозке в открытых кузовах, портилось в неприспособленных складах. Государство, способное строить орбитальные станции, десятилетиями не могло построить достаточно элеваторов.
Колхозный тупик: почему деревня не хотела и не могла
Третий слой проблемы — экономический, и он глубже всех. Колхозно-совхозная система, созданная в 1930-е для выкачивания ресурсов из деревни, органически не годилась для интенсивного роста. Крестьянин, получавший гарантированную оплату независимо от результата (денежная оплата в колхозах ввелась как раз в 1966 году), не был материально заинтересован в урожае. Личные подсобные хозяйства, занимая около трех процентов сельхозземель, давали при этом, по данным официальной советской статистики, порядка четверти всей аграрной продукции страны — красноречивее любых манифестов.
Брежневское руководство нельзя упрекнуть в невнимании к селу: капиталовложения в сельское хозяйство в 1970-е достигали пятой части всех инвестиций в экономику — беспрецедентная в мировой практике доля. Деревня получила сотни тысяч тракторов и комбайнов, программу мелиорации, Продовольственную программу 1982 года. Но деньги уходили как вода в песок: техника простаивала без запчастей, мелиорированные земли засолялись, а разрыв между вложениями и отдачей только рос. Историки экономики, в том числе в фундаментальных исследованиях о причинах краха советской системы, констатируют: аграрный сектор стал черной дырой позднесоветской экономики — и зерновой импорт был лишь самым наглядным ее симптомом.
1972 год: «Великое зерновое ограбление»
Отдельная глава этой истории — сделка, вошедшая в мировые учебники по торговле. Летом 1972 года, после катастрофической засухи, накрывшей европейскую часть СССР, советские внешнеторговые представители провели в США молниеносную закупочную операцию. Действуя через несколько частных зерновых компаний одновременно и втайне друг от друга, они законтрактовали около 19 миллионов тонн зерна — примерно четверть американского урожая пшеницы — по низким ценам и, что особенно изящно, с использованием американских же экспортных субсидий.
Когда масштаб операции вскрылся, мировые цены на пшеницу взлетели в разы, в самих США подорожал хлеб, конгресс проводил слушания, а пресса окрестила случившееся «великим зерновым ограблением» — the Great Grain Robbery. Американцы извлекли урок: в 1975 году было подписано долгосрочное советско-американское зерновое соглашение, обязавшее СССР закупать не менее шести миллионов тонн ежегодно, но по прозрачным правилам. Импорт из чрезвычайной меры превратился в плановую статью советской экономики. Показательно и другое: даже зерновое эмбарго, введенное президентом Картером в 1980 году после ввода войск в Афганистан, продержалось лишь год с небольшим — американские фермеры лоббировали его отмену едва ли не активнее советских дипломатов. Покупатель такого масштаба был нужен продавцу не меньше, чем продавец покупателю.
Нефть в обмен на хлеб: ловушка захлопывается
Оставался вопрос: чем платить? И здесь история совершила ироничный поворот. В 1973 году грянул мировой нефтяной кризис, цены на нефть выросли четырехкратно — а СССР как раз выводил на проектную мощность западносибирские месторождения. На страну обрушился нефтедолларовый дождь, и значительная его часть потекла на зерновые биржи Чикаго и Виннипега.
Схема «нефть в обмен на продовольствие» выглядела разумной: зачем мучительно реформировать колхозы, если тонна нефти оплачивает несколько тонн кукурузы? Но именно эта логика, как показали позднейшие исследования краха советской экономики, стала миной замедленного действия. Продовольственный баланс сверхдержавы оказался привязан к мировой цене на нефть. Пока баррель дорожал, система работала. Когда в 1986 году нефть рухнула, у государства не оказалось валюты ни на зерно, ни на оборудование — и продовольственный вопрос из хозяйственного стремительно превратился в политический. Пустые полки конца 1980-х, подорвавшие доверие к системе окончательно, выросли в том числе из благополучных нефтезерновых 1970-х.
