Документ, с которого всё началось, занимает меньше страницы. Постановление Государственного Комитета Обороны № 801сс от 15 октября 1941 года «Об эвакуации столицы СССР г. Москвы» предписывало вывезти в Куйбышев правительство, Президиум Верховного Совета, иностранные посольства, отправить в тыл Генеральный штаб и наркоматы. Берии и Щербакову поручалось подготовить к взрыву предприятия, склады и учреждения, которые нельзя эвакуировать, а также электрооборудование метро.
О самом Сталине в постановлении сказано одной строкой: эвакуироваться «завтра или позднее, смотря по обстановке». Формулировка эта много лет воспринималась как признак решённого дела — вождь готовился ехать. На самом деле она означает ровно обратное: решение было отложено и оставлено за одним человеком. В тексте, который определял судьбу столицы, Сталин зарезервировал за собой право передумать.
Как выглядела обстановка
Чтобы понять, чего стоила эта строка, надо помнить, что было за окном. 13 октября пала Калуга, 14-го — Калинин, 18-го немцы взяли Можайск, где заканчивалась последняя оборудованная линия обороны перед Москвой. Западный фронт, только что принятый Жуковым, собирался из остатков окружённых под Вязьмой армий, курсантов и ополченцев. Между передовыми немецкими частями и Кремлём оставалось около ста километров и очень мало войск.
В самом городе постановление о эвакуации знали к вечеру 15 октября только в узком кругу, но 16-го о нём знали все. Утром впервые за историю московского метро поезда не пошли — его готовили к демонтажу. Заводы прекратили работу, рабочим выдавали расчёт. По Шоссе Энтузиастов на восток шли колонны грузовиков с имуществом учреждений и семьями начальства; толпы останавливали машины, вытаскивали пассажиров, били стёкла. Разграбление магазинов, брошенные партийные билеты, отсутствие милиции на улицах — картина, зафиксированная в сводках НКВД и в дневниках москвичей, сегодня изучена подробно; историк Михаил Горинов посвятил «московской панике» отдельные работы. Это был единственный день войны, когда столица фактически осталась без власти.
Поезд, самолёты и взрывчатка на даче
О том, что для Сталина готовили транспорт, известно из двух групп источников. Первая — документы: само постановление ГКО, распоряжения по Наркомату путей сообщения о специальном составе, подготовка к взрыву объектов. Вторая — воспоминания охраны, записанные десятилетия спустя, прежде всего офицера сталинской охраны Алексея Рыбина.
Из них складывается такая картина. Специальный поезд стоял под парами на запасных путях, в стороне от пассажирских платформ; мемуаристы по-разному называют место, и точную позицию состава сегодня установить трудно. На Центральном аэродроме держали наготове транспортные «Дугласы». На Ближней даче в Кунцеве сапёры заложили взрывчатку, часть вещей и библиотеки вывезли. В Куйбышеве спешно готовили здания для ЦК и правительства — знаменитый бункер там начнут строить только в 1942 году, осенью 1941-го речь шла об обычных помещениях.
Из тех же воспоминаний идёт эпизод, разошедшийся по всем популярным книгам: Сталин ночью приезжает к поезду, ходит по перрону, молчит и уезжает обратно в Кремль. Красивая сцена, но проверить её нечем. Ни один документ её не фиксирует, а мемуаристы, которые о ней рассказывают, либо не были очевидцами, либо записали свои воспоминания через сорок лет. Историки, работающие с сталинской биографией строго по источникам, — в первую очередь Олег Хлевнюк, — относятся к перронной прогулке как к легенде, которая может быть правдой, а может и не быть.
Что говорят те, кто был рядом
Надёжнее выглядят свидетельства людей из ближнего круга, хотя и они написаны задним числом. Анастас Микоян в воспоминаниях «Так было» описывает совещание 15 октября: Сталин сказал, что правительство надо вывезти в Куйбышев, Генштаб — в Арзамас, а сам он уедет завтра утром. Микоян настаивал на отсрочке отъезда, но решение о подготовке эвакуации приняли. Дальше, по Микояну, наступила пауза: Сталин 16-го не уехал и ничего никому не объяснил.
Тот же Микоян приводит и другую сцену, уже 19 октября: Сталин собирает членов ГКО и задаёт каждому один вопрос — будем защищать Москву? Все отвечают утвердительно. Тем же вечером подписано постановление о введении в столице с 20 октября осадного положения — с комендантским часом и расстрелом на месте провокаторов и мародёров. Между 16 и 19 октября и лежит ответ на вопрос, вынесенный в заголовок.
Стоит добавить деталь, о которой часто забывают. 17 октября Щербаков выступил по московскому радио и сказал прямо: Сталин в Москве. Это было первое публичное подтверждение — и оно прозвучало до того, как обстановка на фронте хоть немного стабилизировалась.
Почему он остался
Точного ответа Сталин не оставил. Есть только то, что можно вывести из документов и последовательности событий, — и это уже немало.
Первое — паника 16 октября показала, что случится, если уедет и он. Бегство учреждений за один день едва не обернулось потерей города без единого выстрела на его улицах. Отъезд Верховного главнокомандующего означал бы, что столицу сдают, и никакая пропаганда этого не перекрыла бы. Осадное положение 19 октября, публичное присутствие Сталина в Кремле, а затем торжественное заседание на станции метро «Маяковская» 6 ноября и парад 7 ноября на Красной площади — это одна логика: показать, что власть на месте.
Второе — фронт. К 18–19 октября Западный фронт, при всей своей слабости, перестал рассыпаться. Можайская линия была потеряна, но темп немецкого наступления замедлился: распутица, растянутые коммуникации, потери. Полностью остановить группу армий «Центр» удастся только в начале декабря, но в двадцатых числах октября появилась возможность рассчитывать на удержание города, а не на его сдачу.
Третье — управление. Генштаб уехал в Арзамас, но при Ставке осталась оперативная группа во главе с Василевским. Наркоматы вывезли, но их руководители в значительной части остались. Сталин физически мог руководить войной из Москвы, и переезд в Куйбышев на этом фоне давал не выигрыш, а потерю нескольких дней связи в момент, когда решалось всё.
Четвёртое — личное, о котором можно только догадываться. Сталин не был склонен к жестам, но понимал их цену. Человек, уехавший из Москвы в октябре 1941 года, вернулся бы в неё другим правителем — если бы вернулся вообще.
