16 декабря 1949 года с бронированного поезда на Ярославский вокзал ступил человек, которому предстояло провести в Москве больше двух месяцев. Мао Цзэдун приехал поздравить Сталина с семидесятилетием — и, по широко распространённой версии, предложить нечто куда более масштабное: включить Китай в состав Советского Союза на правах союзной республики. Сталин, если верить этой версии, отказал. Но был ли такой разговор на самом деле? И если да — что стояло за отказом?
«Редиска»: как Сталин видел Мао
Сначала — о доверии. Его не было. Сталин познакомился с Мао заочно, по партийной переписке и донесениям Коминтерна, и знакомство это не вызвало восторга. Советский лидер предпочитал Ван Мина — руководителя делегации КПК в Коминтерне, человека, который проводил годы в Москве, твёрдо стоял на позициях ортодоксального марксизма и был полностью подконтролен. Мао же был партизаном, крестьянским вождём, человеком, который пришёл к власти вопреки рекомендациям Москвы, а не благодаря им. Сталин, по свидетельствам современников, однажды сказал про Мао фразу, ставшую хрестоматийной: «как редиска — сверху красный, а внутри белый».
Даже после победы коммунистов в гражданской войне Сталин до последнего держался за Чан Кайши. Договор 1945 года с гоминьдановским правительством давал СССР куда больше: совместное владение КВЖД, военно-морская база в Порт-Артуре, порт Дальний. По признанию советского дипломата Сергея Тихвинского, Сталин рассчитывал, что гражданская война закончится если не победой Чан Кайши, то хотя бы ничьей и коалиционным правительством, в котором коммунисты будут младшими партнёрами. Мао же победил сам — и пришёл в Москву не как проситель, а как равный.
Два месяца на даче: о чём говорили Сталин и Мао
Визит Мао в Москву длился 65 дней. Первая встреча со Сталиным состоялась в тот же вечер, 16 декабря, в кремлёвском кабинете. По воспоминаниям переводчика П. Ф. Юдина, записанным со слов самого Мао, на первой же беседе китайский лидер предложил заключить новый межгосударственный договор — взамен договора 1945 года с Чан Кайши. Сталин уклонился. На второй встрече Мао показал телеграмму ЦК КПК с аналогичной просьбой. Сталин ответил, что «так поступать неудобно, поскольку буржуазная печать будет кричать о том, что всё китайское правительство находится в Москве». После этого встречи прекратились. Мао ждал.
В январе 1950 года в интервью корреспонденту ТАСС Мао сообщил, что обсуждаются вопросы «договора о дружбе, союзе и взаимной помощи, кредитах, торговле, воздушном сообщении». В январе же Великобритания признала КНР — и это, по мнению исследователей, стало толчком для Сталина, ускорившим переговоры. 22 января состоялась новая встреча, на которой Сталин наконец выразил готовность аннулировать старый договор. 14 февраля 1950 года министр иностранных дел СССР Андрей Вышинский и премьер Госсовета КНР Чжоу Эньлай подписали Договор о дружбе, союзе и взаимной помощи сроком на 30 лет.
О вхождении Китая в состав СССР, по мнению большинства историков, в ходе этих переговоров речь не шла. Версия о таком предложении активно обсуждалась на Западе — но документальных подтверждений в архивах до сих пор не найдено.
Демография: один миллиард против двухсот миллионов
И всё же предположим, что разговор мог состояться — хотя бы в приватной форме. Почему Сталин, не колеблясь, поглощавший при первой возможности куда менее крупные территории, отказался бы от полуторамиллиардного Китая?
Первая причина лежит на поверхности. Население Китая в 1949 году составляло около 540 миллионов человек. Население СССР — около 170 миллионов. Включение Китая в состав Советского Союза означало бы, что русские перестают быть крупнейшим этносом страны, а Политбюро ЦК ВКП(б) — главным центром принятия решений. После смерти Сталина — а ему в 1949 году исполнилось 70 лет — молодому и амбициозному Мао Цзэдуну было бы достаточно просто прийти в Москву и потребовать власть. Славянская партийная номенклатура, составлявшая костяк советского руководства, не смогла бы этому противостоять. История знает подобные прецеденты: в Пакистане урдуязычная элита не смогла удержать контроль над более многочисленной Восточной Бенгалией — и в 1971 году страна раскололась.
Даже без политического конфликта демографическое давление было бы неизбежным. Города Сибири и Дальнего Востока — от Иркутска до Владивостока — стали бы центрами притяжения китайской молодёжи. Ассимиляция пошла бы в одну сторону: не китайцев русскими, а русских китайцами. Сталин, безошибочно чувствовавший демографические угрозы — достаточно вспомнить его переселенческую политику — не мог этого не понимать.
Геополитика: Третья мировая война вместо холодной
Вторая причина — международная. Включение Китая в СССР стало бы величайшим территориальным изменением со времён Второй мировой войны. На карте появилось бы государство с населением, превышающим 700 миллионов, единой коммунистической идеологией и территорией от Балтики до Тихого океана. Реакция Запада была бы катастрофической.
В 1949 году холодная война и так висела на волоске. В апреле был создан НАТО. В августе СССР испытал первую атомную бомбу. В Вашингтоне шли дебаты о «потере Китая». Присоединение КНР к Советскому Союзу дало бы американским ястребам аргумент, которого им не хватало: доказательство «советской агрессии», причём не в абстрактной форме, а в виде прямого территориального поглощения крупнейшей страны Азии. Это могло бы стать спусковым крючком для ядерного удара — или, как минимум, для полномасштабной войны.
Сталин это осознавал. В разговоре с Мао о возможном участии СССР в Корейской войне он произнёс фразу, ставшую ключевой для понимания его логики: «Если мы сделаем это, русский народ нас не поймёт. Более того. Он может прогнать нас прочь». Речь шла о Корее — но масштаб Китая несравнимо больше.
Прецедент Монголии: зачем нужен буфер
Третий аргумент — прецедент, который Сталин уже отработал. В 1944 году он присоединил к СССР Туву — небольшую, никем, кроме СССР и Монголии, не признанную республику. Но когда лидер Монголии Хорлогийн Чойбалсан обратился с аналогичной просьбой, Сталин отказал.
Логика была безупречной. Монголия служила буферным государством между СССР и Китаем — огромной нейтральной полосой, которая давала стратегическую глубину без необходимости держать войска на прямой границе с Китаем. Включение Монголии в СССР означало бы, что советская граница сдвигается на юг и превращается в длинную, уязвимую линию прямого соприкосновения. Независимая, дружественная Монголия давала все стратегические преимущества без политических издержек.
Китай был тем же принципом, но в масштабе, на порядки большем. Независимый Китай, ориентированный на Москву, был для Сталина ценнее, чем Китай внутри СССР. Союзник, которому не нужно объяснять свои действия перед внутренним китайским электоратом, — управляемее, чем гражданин собственной страны. Договор 1950 года создавал именно такой формат: военно-политический союз, экономическое сотрудничество, советские базы на китайской территории — но при формальном суверенитете Пекина.
Что Сталин отдал Мао
Показательно, чего стоил Сталину этот союз. По договору 1950 года СССР обязался передать Китаю все права по совместному управлению КВЖД, вывести войска из Порт-Артура (срок — не позднее конца 1952 года) и передать советское имущество в Дальнем. Предоставлялся кредит в 300 миллионов долларов на льготных условиях. СССР брал на себя обязательство оказать помощь в строительстве и реконструкции 50 крупных промышленных предприятий.
Это были серьёзные уступки. Договор 1945 года с Чан Кайши давал СССР куда больше: совместное владение железной дорогой, военно-морскую базу, порт. Сталин добровольно отказался от этих привилегий — потому что новый союзник был важнее старых активов. Но он не отдал всё сразу: Мао сам просил задержать вывод советских войск из Порт-Артура, опасаясь, что уход СССР ослабит позиции КПК на северо-востоке Китая. Советские войска покинули Порт-Артур только в мае 1955 года — уже при Хрущёве.
Союзник, а не подданный
Сталин видел в Мао конкурента — человека, который рано или поздно захочет возглавить мировое коммунистическое движение. И оказался прав: после XX съезда КПСС и осуждения культа личности Мао именно так и произошло. Китайские коммунисты обвинили Хрущёва в ревизионизме, Китай начал поддерживать маоистские компартии по всему миру, а в 1969 году дело дошло до вооружённых столкновений на острове Даманский.
Если бы Китай был внутри СССР, этот раскол произошёл бы не на границе, а внутри страны — и последствия были бы несравнимо страшнее. Сталин не мог предвидеть детали, но он точно оценил главное: Китай с населением, многократно превосходящим советское, нельзя поглотить без риска, что он поглотит тебя. Лучше иметь его в качестве союзника, чем в качестве несносной союзной республики.
О том, что этот расчёт был верным, свидетельствует и более поздняя история. Когда в 1963 году лидер Болгарии Тодор Живков — крошечной по сравнению с Китаем страны — официально предложил Хрущёву включить Болгарию в состав СССР, советский лидер ответил ироничной фразой: «А может, вы, болгары, хотите поесть свининки за наш счёт?». И Болгарию не взяли. Если даже небольшую Болгарию Москва не решилась поглотить — что говорить о Китае.
Сталин предпочёл иметь в Китае равного союзника, а не неравного гражданина. Расчёт оказался точным — на тринадцать лет, до смерти самого Сталина. После неё всё развалилось. Но это уже другая история.
