У Петербурга в истории России особая судьба: город дважды терял столичный статус — и оба раза при обстоятельствах, которые современникам казались временными. В 1728 году двор юного императора Петра II уехал в Москву и не вернулся; в 1918-м туда же уехало правительство Ленина — «на время», как было объявлено, и, как выяснилось, навсегда. Между двумя переездами — сто девяносто лет, а мотивы на первый взгляд не имеют между собой ничего общего: там придворная интрига, тут германское наступление. Но если присмотреться, оба раза работала одна и та же логика, и о ней стоит поговорить отдельно.
1728 год: столица уезжает вслед за коронацией
Формальный повод первого переезда был безупречен: коронация. Петр II, двенадцатилетний внук Петра Великого, должен был венчаться на царство там, где венчались все русские государи, — в Успенском соборе Московского Кремля. В начале 1728 года двор двинулся в Москву, в феврале состоялась коронация. А дальше произошло то, чего петербургская бюрократия боялась больше шведского флота: двор не поехал обратно.
За кулисами стояли князья Долгоруковы, прибравшие к рукам юного императора после падения Меншикова. Их вотчины, их связи, их родовая сила были в Москве — и в Москве же было проще держать мальчика-государя подальше от петровских «птенцов». Сам Петр II к детищу деда питал ровно ноль привязанности: море его не интересовало, флот приходил в упадок, страстью императора была псовая охота, а охотиться под Москвой не в пример удобнее, чем среди чухонских болот. Двор с наслаждением погрузился в старую столицу — с ее хлебосольством, родней и подмосковными усадьбами.
Анисимов, детально описавший эту эпоху в книге «Россия без Петра», показывает: переезд был не капризом, а тихой реставрацией. Московская знать воспринимала Петербург как личный проект покойного императора — дорогостоящий, неудобный, выморочный. Умер хозяин — можно разойтись по домам. Никакого указа о переносе столицы не издавалось: двор, коллегии, иностранные посольства просто перетекли в Москву вслед за государем, и к 1729 году всем в Европе было ясно, что столица России — снова Москва.
Петербург без двора: город на грани исчезновения
Последствия для Петербурга были стремительными и наглядными. Город, все существование которого держалось на присутствии двора и принудительных петровских мерах, начал пустеть. Дипломаты доносили о запустении: дома стояли заколоченными, цены рухнули, население, по оценкам историков города, сократилось едва ли не наполовину — уезжали купцы, ремесленники, прислуга, все, кто кормился при дворе. Недостроенные здания ветшали, флот гнил у причалов. Испанский посол герцог де Лириа, оставивший подробные записки о России тех лет, фиксировал общее убеждение: к «парадизу» Петра никто возвращаться не собирается.
История, впрочем, распорядилась иначе. В январе 1730 года Петр II умер от оспы — в Москве, накануне собственной свадьбы с княжной Долгоруковой. Верховники позвали на трон Анну Иоанновну, та расправилась с «затейкой» ограничить самодержавие, а заодно и с Долгоруковыми — и в 1732 году демонстративно вернула двор в Петербург. Мотив Ключевский и позднейшие историки читают одинаково: Москва была городом старой аристократии, едва не связавшей императрицу «кондициями», и оставаться в этом гнезде Анна не желала. Петербург же был городом без корней — идеальной резиденцией для власти, которая не хочет ни от кого зависеть. Урок 1728–1732 годов сформулировался сам собой: в России столица находится там, где безопаснее власти.
1918 год: столица уезжает от германских пушек
Второй переезд готовился в обстановке, которую трудно даже сравнивать с неспешным XVIII веком. Февраль 1918 года: переговоры в Брест-Литовске сорваны, германская армия перешла в наступление и продвигается практически без сопротивления — старая армия разбежалась, новая существует на бумаге. Пали Двинск и Псков, до Петрограда — двести с небольшим верст, которые немцы при желании могли пройти за неделю. Город, кроме того, голодал, бурлил и был переполнен вооруженными людьми самых разных убеждений.
Решение о переезде правительства принималось в первых числах марта, сразу после подписания Брестского мира, и держалось в строжайшем секрете — большевики опасались и немецкой авиации, и покушений, и попросту паники. Технической стороной занимался управляющий делами Совнаркома Владимир Бонч-Бруевич, оставивший об этом подробные воспоминания. Вечером 10 марта 1918 года с запасной станции Цветочная, минуя вокзалы, отошел литерный поезд №4001 с Лениным и членами правительства; для отвода глаз параллельно готовился другой, «показной» состав. 11 марта поезд прибыл в Москву, правительство разместилось в Кремле и гостиницах «Националь» и «Метрополь». А 16 марта IV Чрезвычайный съезд Советов задним числом узаконил свершившееся, приняв постановление, где значилось ключевое слово: столица переносится в Москву «временно», «впредь до изменения указанных условий».
«Временно» длиной в столетие
Слово «временно» стоит запомнить — в нем весь стиль эпохи. Формально советская власть никогда не объявляла Петроград «бывшей столицей» навсегда: предполагалось, что минует военная угроза — и все вернется. Не вернулось. И причины тому были глубже фронтовых сводок.
Во-первых, география. Петербург — столица империи, развернутой лицом к Европе; для государства, потерявшего по Брестскому миру Прибалтику и Финляндию, он превратился в пограничный город, до которого от новых рубежей — рукой подать. Москва же лежала в глубине страны, в узле железных дорог, и управлять из нее охваченной смутой территорией было попросту удобнее.
Во-вторых, политика. Петроград был городом революции — но именно поэтому и городом всех ее противоречий: здесь сидели эсеры и анархисты, здесь была сильна оппозиция внутри самих Советов, здесь любой кризис немедленно выплескивался на улицы, как показали еще июльские дни 1917-го. Увозя правительство в Москву, за кремлевские стены, большевики отделяли власть от революционной стихии, которая эту власть породила.
В-третьих, символика — и вот тут история сделала изящную петлю. Большевики, разорвавшие с империей, поселились не где-нибудь, а в древнейшей резиденции русских государей. Кремль, двести лет простоявший полузабытой декорацией для коронаций, снова стал средоточием власти. Разрыв с петербургским периодом русской истории оказался одновременно возвращением к московскому — параллель, которую отмечали уже современники.
Одна логика на два века
Теперь сведем оба сюжета вместе — и увидим, что при всей несхожести декораций механика переносов совпадает в главном.
Оба раза столицу не переносили торжественным манифестом — власть просто уезжала, а статус следовал за ней. Ни в 1728-м, ни в 1918-м не было акта «об упразднении столицы Санкт-Петербурга»: в первом случае все решило местопребывание двора, во втором — постановление съезда со словом «временно». В России столица — это не город, а местонахождение власти; города лишь принимают ее, как принимают постой.
Оба раза Петербург терял статус в момент слабости той силы, которая его создала. Город Петра держался волей Петра — и «поплыл», едва эта воля пресеклась. Город империи держался империей — и перестал быть столицей через считаные месяцы после ее гибели. Москва же оба раза выступала в одной и той же роли: тыловой, коренной, устойчивой альтернативы, куда власть отступает, когда ей неуютно.
И оба раза переезд, задуманный или объявленный как временный, проверялся одним-единственным критерием — безопасностью и удобством власти. Анне Иоанновне в 1732 году безопаснее было в Петербурге, подальше от московской аристократии, — и столица вернулась на Неву. Советской власти после 1918 года безопаснее было в Москве — и никакие «изменения указанных условий», включая победу в Гражданской войне, возвращения не потребовали.
