Откроем переписную книгу XVII века. Мужчин там пишут коротко и по делу: «Ивашко Петров сын, пашни полторы чети, а в дворе у него…». Женщин — совсем иначе: «жена его Овдотьица», «вдова Оксиньица Ивановская жена», «Марьица Микитина дочь». Фамилии у этих женщин нет. И отсутствует она не потому, что писцы поленились или чернил пожалели. Государству в ту эпоху было решительно всё равно, как женщину зовут «по роду». Ему важно было знать, чья она.
Подвох, спрятанный в самом вопросе
Начнём с грамматики, потому что она здесь первична. Русская фамилия на «-ов» — это не существительное, а застывшее притяжательное прилагательное. «Иванов» буквально означало «Ивану принадлежащий», отсюда исходная формула документов XVI–XVII веков: «Иванов сын», то есть сын Ивана.
Притяжательное прилагательное в русском языке согласуется с родом. Значит, у той же самой фамилии есть женская форма, и она — «Иванова». Не другая фамилия, не «женский вариант», а грамматическая форма того же слова. Поэтому вопрос «почему для женщин не было фамилий на -ов» построен на недоразумении: на «-ов» у женщин их и не могло быть по законам языка, потому что женский показатель — это «-а» на конце.
Другое дело, что до Петра I «Иванова» в документе чаще всего означало не фамилию в нашем понимании, а принадлежность: Иванова жена, Иванова дочь. Это разные вещи, и здесь начинается настоящая история.
Фамилия до Петра — привилегия, а не норма
Современный читатель уверен, что фамилия есть у всех и всегда. Это заблуждение родом из XX века. В XVI–XVII столетиях фамилии устойчиво существовали у нескольких слоёв: у бояр и княжат, у служилых людей, у купечества, у духовенства. Именно из их среды происходят Милославские, Нарышкины, Годуновы, Грушецкие. Крестьянство, а это девять десятых населения, фамилий как наследственного признака в массе своей не имело вплоть до середины XIX века. Более того, до 1861 года дворовые и крепостные нередко получали фамилию от помещика — по его вкусу, по названию деревни, по прозвищу отца.
Отсюда первое уточнение к нашему сюжету: до Петра женщина вообще и мужчина-простолюдин находились в равном положении — оба жили без родового имени. Неравенство начиналось там, где фамилия уже была, то есть наверху. И вот здесь привычная картина ломается окончательно.
Княгини, боярыни и царицы: где фамилия у женщины была
Идея, будто до Петра русская женщина вовсе не имела родового имени, опровергается первым же списком царских невест. Мария Ильинична Милославская, ставшая женой Алексея Михайловича в 1648 году, была Милославской до брака и осталась ею в титуловании. Наталья Кирилловна Нарышкина — то же самое. Агафья Семёновна Грушецкая, царица 1680 года, — тоже. Евдокия Фёдоровна Лопухина, первая жена Петра, — из того же ряда. Род Милославских, род Нарышкиных — это фамилии в полном смысле слова, и женские формы у них те же, что у мужских.
Причина проста: у знати фамилия была нужна. Она фиксировала место в местническом счёте, права на вотчину, круг родственных обязательств. Отсюда и обратный ход: женщина, выходя замуж, меняла имя рода, потому что менялся её род — она переходила в чужую родовую корпорацию. Церковь и обычай закрепили это автоматически, без всяких бумаг.
Так что тезис «до Петра у женщин фамилий не было» верен только для податного большинства. И объясняется он не нравами, а бухгалтерией.
Подушная подать, или зачем государству мужское имя
Ключевое решение принял как раз Пётр, но совсем не то, о котором обычно говорят. Ревизия 1719–1724 годов и введённая по её итогам подушная подать перевели страну на учёт «душ мужского пола». Налоговая единица — мужчина. В ревизских сказках он записан полным именем, часто с прозвищем, которое позже станет фамилией. Женщина в той же сказке идёт приложением: «а у него жена Авдотья, взята из деревни такой-то». Ни фамилии, ни отдельной строки в окладе.
Это не мелочь документа, а юридическая суть. Женщина не платила подать, не несла государеву службу, не отвечала за тягло. Значит, у казны не было ни одного повода закрепить за ней собственное имя. Правовой облик женщины определялся через мужчину — отца, мужа, сына.
Так выглядели все десять ревизий, от петровской до последней, 1858 года. Полтора столетия государственного делопроизводства выстроили привычку: женщину описывают через мужчину.
Иваниха, Ивановская, Иванова жена
Если государство смотрело на женщину сквозь мужчину, то и язык устроил её имя ровно так же. Писцовые и переписные книги знают не один способ назвать одну и ту же Авдотью — и каждый способ говорит о ней что-то своё.
«Иваниха» — форма самая живая и самая древняя по духу. Формант «-иха» был особенно привязан к севернорусским и новгородским говорам, и означал он прежде всего жену по мужу: Иваниха — та, что за Иваном. В вологодских, архангельских, олонецких грамотах таких имён множество: Олёниха, Марфиха, Оксиньица-Иваниха. Отличать здесь надо одно от другого: «-иха» могло быть и собственным прозвищем женщины, данным по её нраву или занятию, а не только отпечатком мужа. Но в основе своей это именование всё равно смотрело назад, на мужчину.
«Ивановская жена» — форма канцелярская, и служит она другой цели. Здесь «-овск-» указывает на принадлежность: не «жена Ивана», а «жена, Ивану принадлежащая». В документах XVI–XVII веков эта формула встречается чаще всего у вдов — «вдова Оксиньица Ивановская жена», потому что после смерти мужа именно она оставалась юридической тенью его имени, держательницей его тягла, его двора, его долгов. Пока жил муж, женщину писали проще; когда он умирал, вся её правовая связь с миром шла через его имя.
«Иванова дочь» — обозначение для девицы. Оно тоже родственное, только по отцу, а не по мужу. И оно же — прямой мостик к будущему: когда от фамилий-прилагательных отпадёт пристяжка «сын» и «дочь», останется одно «Иванов» и «Иванова». То есть современные русские фамилии на «-ов» — это обломки прежних формул, у которых отвалилось главное слово.
Была и четвёртая форма, о которой забывают, — на «-ша»: «Ивановша». Встречается у посадских и купеческих жён, и живёт она дольше всех прочих: в документах XVIII века она ещё держится, когда «-иха» уже уходит в деревню.
Уходила же она постепенно и неравномерно. Уже при Петре и его преемниках в купеческих, мещанских, а потом и в церковных записях женщину начинают писать фамилией, унаследованной от отца до брака и от мужа после. А в крестьянском быту уличное «Марьица Петриха» держалось куда дольше официального «Петрова». Отсюда и пошли деревенские прозвища вроде Петрихи и Фомихи, которые дожили до XX века, а кое-где слышны и сейчас.
Так что четыре столетия русская женщина не была безымянной. Она просто носила не своё имя рода, а чужое — и язык честно это фиксировал.
