Если рассуждать по учебнику эпидемиологии, зимой 1941–1942 годов Ленинград был обречен дважды. Город умирал от голода — и одновременно в нем сложились идеальные условия для мора: не работали водопровод и канализация, нечистоты выливали прямо во дворы и на улицы, тысячи непогребенных тел лежали в квартирах, моргах и просто в сугробах, истощенные люди неделями не мылись и жили в страшной скученности. В любом осажденном городе прошлых веков за голодом неизбежно шли тиф и дизентерия — и убивали больше, чем осада. Опыт был свеж: после Гражданской войны сыпной тиф выкосил в России миллионы. Немецкое командование, к слову, всерьез рассчитывало на этот сценарий: город должен был вымереть сам. Но массовых эпидемий в блокадном Ленинграде не случилось. Это не чудо и не загадка природы — это результат одной из самых впечатляющих операций в истории отечественной медицины.
Зима работала на город — но недолго
Начнем с единственного фактора, за который людям благодарить некого: мороз. Зима 1941–1942 годов была лютой, температура падала ниже минус тридцати. Холод законсервировал главную угрозу — трупы и нечистоты, накопившиеся в городе, не разлагались, а возбудители кишечных инфекций в замерзших отходах не размножались. Природа дала городу отсрочку.
Но именно отсрочку, а не спасение. Врачи-эпидемиологи понимали то, чего не видели измученные горожане: весной все это оттает разом. Миллион с лишним тонн замерзших нечистот, снега и льда, пропитанного отходами, тысячи тел — с первым теплом город превращался в гигантский очаг заражения, а Нева и каналы, откуда ослабевшие люди брали воду ведрами, — в разносчик дизентерии и брюшного тифа. Отсчет шел на недели. И город этот забег у эпидемии выиграл.
Весна 1942-го: город спасает себя лопатой
То, что произошло в марте—апреле 1942 года, историки блокады называют без преувеличения подвигом. Решением городских властей была объявлена массовая очистка Ленинграда. На улицы вышли, по устоявшимся в историографии данным, около 300 тысяч человек — и надо понимать, кто это были. Люди, пережившие смертную зиму, дистрофики, едва держащие лом и лопату. Норму выработки для истощенных сокращали, работали по часу-два, но работали почти все, кто мог стоять на ногах.
За несколько недель из города вывезли и убрали более миллиона тонн снега, льда, мусора и нечистот. Дворы, выгребные ямы, помойки были вычищены до асфальта. 15 апреля 1942 года по очищенным улицам пошел пассажирский трамвай — событие, которое ленинградцы вспоминали как знак воскресения города. Но у трамвайного звонка был и строго санитарный смысл: раз пошел трамвай — значит, улицы свободны от зараженного льда.
Эпидемиологи позже оценивали эту очистку как решающий фактор: главный весенний очаг инфекций был ликвидирован до того, как успел сработать.
Похоронить смерть: самая тяжелая часть работы
Об этом писать тяжело, но без этого картина неполна. Зимой 1941–1942 годов смертность достигала тысяч человек в день, и городские службы физически не успевали хоронить. Тела накапливались в моргах, больницах, на кладбищах. С эпидемиологической точки зрения это была бомба замедленного действия.
Задачу решали команды МПВО — местной противовоздушной обороны, в значительной части состоявшие из молодых женщин. Именно они всю зиму и весну собирали тела по городу и обеспечивали захоронение в братских могилах-траншеях, крупнейшие из которых стали Пискаревским мемориальным кладбищем. Весной 1942 года был запущен и первый в городе крематорий на базе кирпичного завода — мера, продиктованная прежде всего санитарной необходимостью. К началу тепла проблема непогребенных тел была в основном снята. Страшная бухгалтерия — но именно она стояла между городом и эпидемией.
Прививка под обстрелом.
Второй фронт этой войны проходил в лабораториях. В осажденном городе продолжали работать научные институты — в том числе Ленинградский институт эпидемиологии и микробиологии имени Пастера и Институт вакцин и сывороток. Их сотрудники, сами получавшие блокадный паек, наладили в городе производство вакцин и бактериофагов.
Весной 1942 года в Ленинграде была проведена массовая иммунизация населения против брюшного тифа и других кишечных инфекций — прививками охватили основную часть взрослого населения города, счет шел на сотни тысяч и более человек. Прививали на предприятиях, в жилконторах, в очередях за хлебом. Для ослабленного организма прививка — нагрузка, врачи это понимали, но расчет был верным: цена эпидемии в городе дистрофиков была бы неизмеримо выше.
Отдельная страница — борьба с цингой. Химики и специалисты витаминной промышленности разработали технологию получения витамина C из хвои: хвойный настой производили в промышленных масштабах, он был введен в обязательный рацион госпиталей, детских учреждений, столовых. Горькое пойло, которое блокадники запомнили на всю жизнь, уберегло город от массового авитаминоза — а цинга открыла бы инфекциям все двери.
Санитарная диктатура: бани, кипяток, контроль
Третья составляющая — жесточайший, без всяких скидок на войну, санитарный режим. В городе действовала чрезвычайная противоэпидемическая комиссия; санитарная служба получила полномочия, о которых в мирное время не могла и мечтать.
Работал целый арсенал мер. Восстанавливали и держали открытыми бани и санпропускники — помывка населения считалась задачей государственной важности, и весной 1942 года бани заработали вновь, а посещение фактически контролировалось. Вели тотальную борьбу со вшами — переносчиками сыпного тифа: осмотры на предприятиях, в школах, в общежитиях, обработка одежды в дезкамерах. Каждый случай заразного заболевания расследовался как ЧП: больного немедленно изолировали, контактных выявляли, очаг обрабатывали. Инфекционные больницы города — прежде всего больница имени Боткина — работали всю блокаду, не прекращая приема.
Особая статья — вода. Водопровод, разрушенный зимой, восстанавливали в первую очередь, воду хлорировали, а населению через печать, радио и агитацию вбивали простейшее правило: сырую воду не пить, только кипяток. На предприятиях и в столовых стояли кипятильники. Скучная мера — а именно такие скучные меры и не пускают в город холеру и тиф.
Так все-таки — совсем не было?
Здесь нужна оговорка, которой требует честная историография. Инфекционные заболевания в блокадном Ленинграде были: регистрировались вспышки дизентерии, случаи сыпного и брюшного тифа, весной 1942 года заболеваемость кишечными инфекциями заметно поднялась. Медицинская статистика блокады это фиксирует, и советские врачи этого никогда не скрывали в специальной литературе.
Не было другого — эпидемии в собственном смысле слова: неуправляемого, лавинообразного распространения заразы, когда болезнь начинает убивать наравне с голодом. Каждую вспышку удавалось локализовать и погасить в очаге. По оценкам историков медицины, уровень инфекционной заболеваемости в осажденном городе уже к лету 1942 года был сбит до показателей, сопоставимых с довоенными, — факт, который сами эпидемиологи считали профессионально почти невероятным. Город, где по всем законам науки должен был свирепствовать тиф, оказался эпидемиологически чище многих тыловых городов.
