Почему в исконной России реки носят финно-угорские имена, а деревни рядом — славянские
Возьмите подробную карту Костромской, Вологодской или Архангельской области и прочитайте её вслух. Получится странная вещь. Реки: Кострома, Унжа, Вохма, Вига, Пинега, Онега, Сямжена, Кубена. Деревни на их берегах: Никольское, Иваново, Петряево, Мартыново, Кузнецово, Спасское.
Два словаря на одном листе. Причём распределены они не как попало, а по типу объекта. Вода — почти сплошь непонятное, не переводимое с русского. Жильё — русское, прозрачное, разбираемое до корня без словаря.
То же самое к югу: Клязьма, Кинешма, Икша, Молога, Нерехта — а рядом Спас-Заулок, Дмитровское, Гаврилово. Это не местная особенность и не совпадение. Это устойчивая закономерность на пространстве от Валдая до Урала, и у неё есть объяснение, вполне механическое.
Имена стареют с разной скоростью
Топонимика знает правило, которое лучше всего проверяется как раз на русской карте: чем крупнее природный объект, тем древнее и устойчивее его имя.
Выстроите шкалу от самого прочного к самому текучему. Большие реки. Малые реки и озёра. Урочища, болота, лесные угодья. Поля и покосы. Селения. Имена крупных рек держатся тысячелетиями и переживают смену населения. Названия полей и оврагов меняются в пределах двух-трёх поколений — их знают только те, кто здесь работает.
Это не абстракция, а следствие того, как имя живёт. Река — объект, у которого много пользователей, и все они разные: рыбаки, купцы, соседи с верховьев и низовьев, чужие люди с волока. Её имя нужно всем, оно циркулирует по огромной территории, и переименовать её невозможно, потому что не с кем договориться. Деревню же знает округа радиусом в двадцать вёрст, и её название целиком в руках тех, кто ею владеет и в ней живёт.
Отсюда простое следствие. Слой гидронимов — самый глубокий пласт карты, слой ойконимов — самый верхний и самый молодой. Читая карту, мы читаем два разных исторических периода одновременно.
Как перенимают имя реки
Освоение Северо-Восточной Руси и Русского Севера шло по воде. Реки были не пейзажем, а дорожной сетью: ими двигались, по ним ставили погосты, через волоки переходили из одного бассейна в другой. Значит, первое, что требовалось пришедшему, — это название реки, по которой он идёт. Не для красоты, а чтобы объяснить, где он и куда попал.
А название уже существовало. Здесь жили меря, весь, мурома, чудь, мещера, пермские народы — и все реки давно имели имена. Пришедший спрашивал, как называется вода, и получал готовый ответ. Он не изобретал имя, он его наследовал.
Летописи это население прямо называют. «Повесть временных лет» помещает мерю на Ростовском и Клещине озёрах, весь — на Белоозере, муромy — на Оке. Языки этих народов исчезли: мерянский угас в течение нескольких столетий после прихода славян, не оставив ни одного текста. Уцелела только топонимия — и уцелела потому, что имена рек передавались вместе с самой рекой, механически, как передаётся дорога.
Как рождается имя деревни
С поселением всё наоборот, и здесь ключ ко второй половине карты.
Деревню не наследуют, её основывают. Человек ставит двор в лесу, на новине, и объект появляется вместе с ним. Спрашивать имя не у кого — объекта до него не было. Он даёт имя сам, и даёт по самому очевидному признаку: по себе или по хозяину.
Отсюда та самая масса на -ово, -ево, -ино: Петряево, Мартыново, Гаврилово, Кузнецово. Это притяжательные образования от личных имён и прозвищ, буквально «чьё». Второй по массовости тип — по церкви: Никольское, Спасское, Троицкое, Воскресенское. Он моложе и связан уже с приходской организацией. Третий — по занятию или признаку места: Гончарово, Рыбное, Заозерье, Подгорное.
Все три типа имеют одно общее свойство: они прозрачны. И это признак молодости. Прозрачное название всегда моложе непонятного, потому что понятность — свойство, которое имя теряет со временем.
Форманты: как читать непонятное
Финно-угорский слой узнаётся не по «странному звучанию», а по повторяющимся окончаниям — они и есть доказательство системности.
Восточнее Волги, в Прикамье, читается легче всего: -ва в Сылве, Косьве, Лысьве, Обве — это пермское «ва», вода. Коми «ю», река, дало Косью и подобные ей. Севернее и западнее работают форманты -га (Онега, Пинега, Молога, Ветлуга), -ма (Кострома, Клязьма, Кинешма, Шошма), -кса и -кша, -ега, -юга. Их точное значение восстанавливается предположительно и по разным языкам по-разному, но сама повторяемость исключает случайность: имена образованы по правилу, которого русский язык не знает.
Здесь нужна честная оговорка, иначе получится подтасовка. Далеко не всё непрозрачное на карте — финно-угорское. Западнее, в Верхнем Поднепровье и на Смоленщине, лежит мощный балтийский пласт гидронимии, выявленный в классическом исследовании Топорова и Трубачёва: там непонятные названия объясняются из балтийских языков, а не из финских. Ещё восточнее и южнее добавляются тюркские наслоения. Русская карта многослойна, и приписывать всё загадочное одному источнику — распространённая ошибка любительских разборов.
Из той же осторожности стоит сказать: этимология самых громких имён спорна. Про Москву есть и балтийская версия, и финно-угорская, и спор не закрыт. С Окой и Волгой ситуация похожая. Аргументировать общую закономерность лучше на массовом материале, а не на трёх знаменитых названиях.
Полукальки — шов между языками
Самое интересное на этой карте — не два слоя по отдельности, а места, где они срослись.
На Русском Севере полно названий, собранных из двух языков сразу: субстратная основа плюс русское географическое слово. Куштозеро, Ундозеро, десятки имён на -озеро, -ручей, -наволок, -порог. Такие полукальки подробно разобраны в исследованиях субстратной топонимии Русского Севера, которые вела уральская школа Матвеева, и они прямое свидетельство двуязычия. Русский переселенец понял, что вторая часть чужого названия означает «озеро», и заменил её своим словом, оставив непонятную первую часть как есть.
Это уже не механическое наследование, а перевод. И он показывает, что процесс шёл не через вытеснение, а через сожительство: чтобы перевести половину названия, надо было понимать язык соседа.
Ещё поучительнее исключения из нашего правила. Субстратные названия поселений тоже сохранились — в Ярославско-Костромском крае держится группа имён на -бол: Пужбол, Шачебол, Искробол, Толгобол. Формант связывают с мерянским обозначением селения, и это как раз те редкие случаи, когда прижилось имя не воды, а жилья. Редкие — потому что для этого требовалось, чтобы русские заселили уже существующий, живой посёлок и приняли его имя, а не поставили новый двор на пустом месте.
