У каждого, кто застал советскую торговлю, есть свой список вещей, которые «нельзя было достать». Списки разнятся, но одна позиция повторяется в мемуарах и устных воспоминаниях с завидным постоянством: обыкновенная мужская рубашка нормального цвета и нормального размера. На полках могли лежать горы сорочек — салатовых, горчичных, в дикую клетку, 48-го размера при вашем 52-м, — но простая синяя или голубая рубашка исчезала, едва появившись.
Дефицит при полных полках: парадокс, у которого есть теория
Начать придется с фундаментального наблюдения, которое сделал венгерский экономист Янош Корнаи в классическом труде «Дефицит» (1980) — самом авторитетном исследовании социалистической экономики, написанном изнутри соцлагеря и переведенном в СССР еще в перестройку. Корнаи показал: дефицит в плановой системе — не сбой, а нормальный режим работы. И у него есть коварное свойство, которое он назвал сочетанием дефицита с затовариванием. Полки не пустуют — они забиты тем, что никто не берет. А то, что нужно людям, сметается в первые часы.
Механизм прост. В рыночной экономике продавец, у которого синие рубашки улетают, а оранжевые пылятся, немедленно передает сигнал производителю: шей синие. Цена и прибыль делают эту связь автоматической. В советской системе связь была разорвана: фабрика отвечала не перед покупателем, а перед планом. Выполнен ли план в метрах ткани, штуках изделий и рублях валовой продукции — вот что решало судьбу директора, премии коллектива и переходящего знамени. Какого цвета эти штуки и совпадают ли они с желаниями граждан — вопрос, который на судьбу фабрики почти не влиял.
Отсюда железное следствие, которое Корнаи описал математически, а советский покупатель знал кожей: исчезает всегда самое ходовое. Дефицит — это не отсутствие товара вообще, это отсутствие именно того товара, который нужен. Синяя рубашка была нужна всем — и потому не доставалась никому.
Почему именно синяя: арифметика мужского гардероба
Теперь о том, отчего из всей палитры народная память выделила синий. Здесь нет мистики — есть арифметика спроса.
Мужской гардероб советского горожанина был предельно функционален: один-два костюма — серый, синий или черный — и рубашки к ним. Синяя и голубая сорочка была универсальной: она подходила к любому костюму, годилась и на работу, и в гости, считалась немаркой — существенное качество в эпоху, когда стирали руками, а рубашку носили не один день. Белая рубашка была парадной, «на выход»; цветные и пестрые — на любителя. Синяя была рабочей лошадкой гардероба, и спрос на нее превышал спрос на любой другой цвет в разы.
Добавим сюда фактор, о котором часто забывают: форму. С середины 1970-х школьная форма для мальчиков стала синей — миллионы семей ежегодно одевали сыновей в синие костюмы, и вся сопутствующая гамма детского и подросткового гардероба тяготела к синему. Голубые рубашки носила милиция, синие тона доминировали в ведомственной и рабочей одежде. Синий был, без преувеличения, государственным цветом повседневности — и нагрузка на него была соответствующей.
А теперь наложим этот перекошенный спрос на плановое предложение. Ассортимент по цветам не был жестким плановым показателем — фабрика отчитывалась объемом. Красили ткань тем красителем, который был в наличии, шили из той ткани, которую поставили смежники. Если на склад пришла партия ткани цвета «беж» — магазины получали бежевые рубашки, независимо от того, что покупатель третий месяц спрашивает синие. Историк советской повседневности Наталья Лебина, детально исследовавшая быт и потребление тех десятилетий, приводит множество свидетельств этой глухоты системы: советская пресса — от «Крокодила» до «Литературной газеты» — десятилетиями высмеивала магазины, заваленные неходовым товаром при остром голоде на ходовой, и десятилетиями ничего не менялось. Не потому, что никто не понимал проблему, — а потому, что она была встроена в саму конструкцию.
Проблема красителя: химия против моды.
Есть у синего сюжета и сугубо производственное измерение. Хороший, стойкий, глубокий краситель — продукт высокой химии, и советская анилинокрасочная промышленность хронически отставала от мирового уровня по ассортименту и качеству. Об этом открыто писали отраслевые издания и говорили на совещаниях по легкой промышленности: отечественные красители тускнели, линяли, давали «грязные» оттенки. Качественные пигменты и добротную фурнитуру нередко закупали за рубежом — в ГДР, Чехословакии, а с 1970-х и на Западе, — но импорт шел в первую очередь на «показательную» продукцию. Рядовая рубашечная ткань красилась тем, что было.
Результат покупатель видел на прилавке: даже формально синие рубашки часто были не того синего — блеклого, сиреневатого, «химического» оттенка, который после трех стирок превращался в неопределенно-серый. Настоящая насыщенная синева — та, что у импортных вещей, — была отдельным дефицитом внутри дефицита. Не случайно главным вещевым фетишем позднего СССР стали именно синие джинсы: плотный индиго фирменного денима был недостижим для отечественной промышленности не только по крою, но и буквально по цвету. Синий стал цветом дефицита в самом прямом смысле слова.
Цена, которая молчала
Оставался, казалось бы, простой выход: поднять цену на ходовое и снизить на неходовое — спрос выровняется, фабрики получат ориентир. Но в советской системе розничные цены назначались государством и менялись редко: ценник был не экономическим сигналом, а почти идеологической константой. Синяя рубашка стоила столько же, сколько оранжевая, — при спросе, отличавшемся на порядок.
Экономисты, разбиравшие механику позднесоветского хозяйства, — от того же Корнаи до отечественных исследователей планово-распределительной системы — сходятся в том, что именно замороженная цена превращала перекос спроса в вечный дефицит. Раз цена не могла вырасти, разницу между спросом и предложением оплачивали не рублем, а временем и связями: очередью, «выбросили — хватай», знакомой продавщицей, отложившей дефицит «своим» под прилавок. Товар распределялся не тем, кто готов больше заплатить, а тем, кто раньше узнал и ближе стоял. Историк Елена Осокина, исследовавшая советскую торговлю и распределение (ее классическая работа «За фасадом "сталинского изобилия"» посвящена более раннему периоду, но выводы о природе советского снабжения давно стали хрестоматийными), показала: иерархия доступа — через ведомственные магазины, заказы, блат — была не злоупотреблением, а несущей конструкцией системы. Синяя рубашка в этой иерархии доставалась тому, кто был к распределителю ближе.
«Учитывать запросы трудящихся»: почему не помогли реформы
Было бы несправедливо утверждать, что система проблемы не видела. Видела — и боролась. Косыгинская реформа 1965 года прямо ставила задачу привязать промышленность к реальному спросу: вводился показатель реализованной (то есть проданной, а не просто произведенной) продукции, предприятиям дали чуть больше свободы. Появились дома моделей, институты изучения спроса, конъюнктурные обзоры торговли, ежегодные ярмарки, где торговля заказывала промышленности ассортимент.
Не сработало. Реформа была свернута к началу 1970-х, а главное — не тронула основы: фиксированных цен и монополии производителя. Фабрике по-прежнему было выгоднее гнать вал из той ткани, что есть, чем перестраивать линии под капризы спроса; торговля по-прежнему брала то, что дают, потому что другого поставщика не существовало. Покупатель в этой цепочке был последним и самым бесправным звеном — ему оставалось «доставать». К 1980-м, когда общий товарный голод обострился, цветовые тонкости и вовсе отошли на второй план: дефицитом стала рубашка как таковая.
