Если открыть советский фильм, снятый до середины 1960-х, и посмотреть, где спят герои, обнаружится странное. Муж и жена ложатся на диван, на две сдвинутые койки, на раскладушку в проходной комнате. Широкая кровать появляется либо в доме предреволюционного профессора, либо у отрицательного персонажа — спекулянта, завмага, «бывшего». Это не условность кино. Двуспальная кровать, в Европе вещь настолько обыденная, что о ней не думают, в советском быту отсутствовала как класс почти сорок лет. На это были причины — и они интереснее, чем простая бедность.
О чём идёт речь
Сразу оговорка. Двуспальные кровати в Советском Союзе физически существовали. Их увозили из «уплотнённых» квартир, покупали на толкучках, привозили из поездок заграницу, заказывали у кустарей. Речь не о том, что их не было ни у кого. Речь о том, что государство их не производило, торговля не продавала, а проектировщики жилья не предусматривали под них места. Супружеское ложе в советской нормативной картине мира не числилось — ни в мебельных каталогах, ни в типовых планировках, ни в представлениях о приличном. Это и требует объяснения.
Кровать как мещанство
Первый удар по кровати нанесла идеология — ещё до того, как возникла проблема метров.
В 1920-е годы борьба с «мещанским бытом» шла всерьёз. Бойм и Бухли показывают, что кровать с никелированными шишечками и горой подушек под кружевной накидкой была главным врагом этого похода — наравне с канарейкой, геранью и слониками на комоде. Она олицетворяла всё, что новая власть хотела из быта вытравить: частную жизнь за закрытой дверью, культ семейного гнезда, накопление вещей. Спальня в дореволюционном доме — комната, где больше всего тканей, дерева, затрат. Для конструктивистов это была комната-паразит.
Ответом стал дом-коммуна. В доме Наркомфина Гинзбурга и Милиниса, построенном в 1928–1930 годах, который Бухли изучал как археолог изучает поселение, спальная зона — это ниша, часто двухуровневая, под встроенную узкую кровать. Широкая кровать туда не входила по замыслу. Радикалы шли дальше: в проектах «соцгородов» рубежа 1920–1930-х сон рассматривался как индивидуальная функция, под которую каждому полагалась отдельная кабина. Супругам предлагалось сходиться, а не жить вместе.
Эти проекты по большей части остались на бумаге, но язык они сформировали. «Кровать» в советском лексиконе надолго стала словом с оттенком — мещанским, бабьим, нэпманским. Самый показательный поворот Фицпатрик отмечает в 1930-е: никелированная кровать вернулась — как премия. Стахановцам вручали её на слётах рядом с патефоном и велосипедом. Вещь, которую десять лет клеймили, стала наградой за ударный труд. Но и тут речь шла об одной кровати, не о супружеской.
Четыре метра на человека
Вторая причина — та, о которой думают в первую очередь, и она действительно главная. Жить было негде.
Санитарная норма, установленная в 1920-е, — девять квадратных метров на человека — не выполнялась никогда. В крупных городах 1930-х на человека приходилось четыре-пять метров, в Москве к концу десятилетия — около четырёх. Утехин описывает стандарт коммуналки: семья из трёх-четырёх человек в комнате пятнадцать-восемнадцать метров, иногда с бабушкой, иногда с выделенным «углом» для жильца. Двуспальная кровать занимает три квадратных метра одна. В комнате, где спят четверо, это треть всей площади под одну функцию двух человек.
Решения, которые находили, одинаковы от Ленинграда до Ташкента: диван для родителей, койка для ребёнка, раскладушка для старшего, занавеска вместо стены. Железная кровать с панцирной сеткой — узкая, односпальная или «полуторная», шириной в метр двадцать — была пределом возможного. Две такие сдвигали, когда позволяло место. Кровать в полтора метра шириной в коммуналке физически не было куда поставить, а если и было — её негде было купить.
Промышленность, которая делала койки
Третья причина — хозяйственная. Мебельная промышленность как отрасль в СССР до 1950-х почти не существовала.
Мебель делали артели промкооперации и местная промышленность, по заводской логике — кустарно, из того, что есть. Основным массовым изделием была металлическая кровать на панцирной сетке — та самая, что стояла в общежитиях, казармах, больницах, пионерлагерях. Она была дёшева, пригодна для штамповки и не требовала столярных рук. Казённые учреждения — главный заказчик — брали её десятками тысяч. Двуспальная версия им была не нужна.
Деревянная кровать требовала сухого массива, фанеры, станков и столяра, а всё это шло на стройку и в оборонку. Лебина приводит картину мебельной торговли 1930–1940-х: стулья, табуретки, столы, этажерки и шкафы продавались с перебоями, но продавались; кровать широкая в ассортименте не значилась. Война довершила дело — миллионы семей лишились не только жилья, но и всей обстановки, и в 1946–1950 годах вопрос стоял о том, на чём вообще спать.
Хрущёвка: диван вместо спальни
К середине 1950-х подошли с тремя аргументами против двуспальной кровати, и тут появился четвёртый — уже официальный.
Массовое строительство, начатое постановлением 1957 года, дало отдельную квартиру, но маленькую: однокомнатная — около восемнадцати метров, двухкомнатная — сорок с небольшим. Харрис и Рид подробно разбирают, что это породило целую философию мебели. Для новой квартиры была спроектирована новая обстановка: секционные шкафы, кресло-кровать, диван-кровать, раскладной стол. Выставки типовой мебели 1958–1961 годов, которые Рид анализирует, прямо противопоставляли «современный рациональный интерьер» старому — с его громоздкой кроватью, комодом и буфетом.
В однокомнатной хрущёвке супруги спали на диван-кровати, которая днём превращалась в место для гостей. Это было не вынужденное, а предписанное решение: его печатали в журналах, показывали в кино, продавали в магазинах. Двуспальная кровать — предмет, который не складывается и не прячется, — в этой логике была архаизмом.
Почему всё-таки 1960-е
И всё же именно эта квартира, где кровати не было места, её и вернула.
В двух- и трёхкомнатных квартирах появилось то, чего не было у коммуналки: дверь, которую можно закрыть. Комната родителей. Как только возникла спальня, в ней понадобилась кровать. Лебина фиксирует, что спрос на «спальные гарнитуры» — кровать, две тумбочки, трюмо, шкаф — стал массовым к концу 1960-х, и удовлетворяли его в основном импортом из ГДР, Чехословакии, Румынии, Югославии. Гарнитур стал одним из главных дефицитов брежневской эпохи, за ним записывались в очередь, его «доставали». Отечественные мебельные комбинаты подтянулись в 1970-е.
Второе, что изменилось, — язык. Оттепель ослабила ханжество, с которым о супружеской постели не полагалось говорить вслух. Лебина отмечает, что в 1920-е, при всей их свободе нравов, и в 1930–1950-е, при их пуританстве, двуспальная кровать была неудобна одинаково: сначала как буржуазная, потом как неприличная. Товар, который прямо указывает на то, чем занимаются двое, в советской витрине смотрелся вызовом. К 1960-м вызов сошёл на нет.
