В русской истории есть сословие, которому никак не удавалось объяснить государству, кто оно такое. Однодворцы платили подушную подать, как крестьяне, но владели землёй, как дворяне. Сами ходили за плугом, но могли иметь крепостных. Их предки стояли на засеках против крымцев, а потомки к середине XIX века судились за право писать в бумагах «из дворян». Это был класс, застрявший между двумя мирами, и именно из него выросла добрая половина сельской России чернозёмных губерний.
Откуда взялись
Корни однодворцев уходят в XVI–XVII века, когда Московское государство закрывало степную границу. На Белгородскую черту сажали служилых людей: детей боярских «городовой службы», казаков, стрельцов, пушкарей. Им давали землю не поместьем в сотни четвертей, а небольшими наделами, чтобы они сами кормились с земли и по тревоге садились в седло. Крестьян у таких служилых, как правило, не было — двор один, отсюда и слово, впервые мелькнувшее в документах в конце XVII столетия.
Пока граница была живой, эти люди оставались частью служилого сословия. Но к концу XVII века татарские набеги ослабли, граница ушла на юг, а мелкий служилый человек превратился в пахаря, который по инерции считал себя воином. Историк Владимир Важинский, посвятивший однодворцам монографию о землевладении и общине XVII века, показал, как в одних и тех же уездах бывшие дети боярские постепенно втягивались в общинный передел земли, сохраняя при этом убеждение, что они «не мужики».
Пётр I решает вопрос по-своему
Судьбу однодворцев определила податная реформа. При переписи 1719–1724 годов правительство разбиралось, кого класть в подушный оклад. Дворян не трогали. Однодворцев положили — 70 копеек подушного и сверх того 40 копеек оброка, тот самый четырёхгривенный сбор, которым облагали государственных крестьян. Одновременно из однодворцев Пётр сформировал ландмилицию — поселённые полки для охраны южных рубежей. Логика была понятна: люди служат, но и подать платят.
По первой ревизии в оклад легло около 450 тысяч душ мужского пола. Это была огромная масса, сосредоточенная в Курской, Воронежской, Орловской, Тамбовской, Тульской и Рязанской губерниях. В некоторых уездах Курской губернии однодворцы составляли большинство сельского населения. Евгений Анисимов в работе о податной реформе отмечал, что именно на юге правительство заведомо сглаживало сословные границы: ему нужны были плательщики, а не наследники служилых прав.
Сословие спорит с империей
Однодворцы так и не приняли своё новое положение. Весь XVIII век они подавали прошения, добиваясь того, чтобы их не смешивали с крестьянами. Аргументы всегда одни: предки служили, имели поместные дачи, писались детьми боярскими. Правительство отвечало половинчато. С одной стороны, однодворцев не разрешалось продавать и закладывать, их не могли записать за помещиком, они сохраняли право владеть землёй и покупать её, а в 1770-е годы, когда ландмилицию распустили, для них установили укороченный срок рекрутской службы — 15 лет вместо обычных 25. С другой стороны, подать и оброк никто не отменял.
После Жалованной грамоты дворянству 1785 года началась эпоха «отыскивания дворянства». Однодворец, который мог найти в разрядных книгах или писцовых описаниях служилого предка, получал шанс перейти в благородное сословие. Архивы губернских дворянских собраний хранят тысячи таких дел. Правительство быстро поняло, чем это грозит: дворянство рисковало разбавиться сотнями тысяч пахарей. В начале XIX века процедуру ужесточили, потребовав документально доказать не просто службу, а именно дворянское, а не «приборное» происхождение предков. Для большинства это было непосильно.
Крепостные у пахарей.
Самый парадоксальный сюжет — однодворческие крестьяне. Часть однодворцев с XVII века действительно имела дворовых людей и крестьян, доставшихся от предков-помещиков. Государство это право признавало, но ограничивало: покупать новых крепостных однодворцам запретили, разрешив лишь владеть имеющимися. Продавать их можно было только другим однодворцам.
Масштабы были ничтожны. Речь шла о десятке тысяч душ на сотни тысяч владельцев, причём у типичного хозяина числился один-два человека, нередко живших с ним в одной избе и работавших на том же поле. Символическое значение этого права было куда больше экономического: крепостной был доказательством, что ты не мужик. Именно поэтому однодворцы за него держались, а споры о продаже и наследовании этих людей десятилетиями тянулись через уездные суды.
Точку поставила реформа графа Киселёва. Закон 1840 года перевёл однодворческих крестьян в разряд государственных, выплатив бывшим хозяевам компенсацию. Однодворцы лишились последнего формального отличия от казённых крестьян.
Четвертное право
Землю однодворцы держали по особому «четвертному праву» — по числу четвертей, записанных за предком в писцовых книгах. Наделы дробились между наследниками, и к XIX веку многие семьи сидели на клочках в несколько десятин. Юрист Николай Благовещенский, изучавший четвертное землевладение в конце XIX века, зафиксировал занятную вещь: там, где земли не хватало, однодворцы переходили к общинным переделам по-крестьянски, а там, где хватало, продолжали наследовать землю подворно, по-дворянски. Хозяйственная логика оказалась сильнее сословной памяти.
Конец сословия
В 1866 году, в ходе устройства государственных крестьян, категория однодворцев была упразднена. Их приписали к сельским обществам на общих основаниях. К этому времени их насчитывалось уже более миллиона человек, и юридически они стали крестьянами.
Но не по самоощущению. Тургеневский Овсяников, «однодворец» из «Записок охотника», — портрет человека, который держится за своё достоинство куда крепче, чем за землю. Однодворческие сёла Черноземья ещё в начале ХХ века отличались от соседних: другой говор, другие фамилии, повторяющиеся по всему уезду, устойчивое презрение к «барским» крестьянам. Этнографы записывали в Курской и Воронежской губерниях, что однодворцы неохотно вступали в браки с бывшими крепостными.
