У этой истории есть предыстория, без которой она непонятна. После Полтавы Карл XII не сдался и не вернулся домой — он ушёл во владения султана и осел в Бендерах, точнее, в предместье Варница. Пять лет король жил на турецкие деньги и занимался единственным делом: убеждал Стамбул, что усилившаяся Россия опаснее для Порты, чем разбитая Швеция.
Аргумент был не пустой. Азов, взятый Петром ещё в 1696 году, Таганрог с верфями, русский флот на Азовском море — всё это турки считали занозой, вынужденно стерпленной. К шведскому королю добавился крымский хан Девлет II Герай, кровно заинтересованный в войне, и французская дипломатия, которой русско-турецкое столкновение было выгодно.
В ноябре 1710 года султан Ахмед III объявил войну. Русского посла Петра Толстого по старому обычаю отправили в Семибашенный замок — это и был официальный жест разрыва.
Расчёт, который не сработал
Пётр решил не ждать удара, а идти навстречу — на Дунай. План строился на предположении, которое казалось ему само собой разумеющимся: православные подданные султана поднимутся, едва увидят русские знамёна.
Основания были. Господарь Молдавии Дмитрий Кантемир в апреле 1711 года заключил с Петром Луцкий договор: он переходил под русское покровительство, Молдавия получала независимость под русской защитой, престол закреплялся за родом Кантемиров. Господарь Валахии Константин Брынковяну вёл переговоры в том же духе и обещал припасы для армии.
Дальше всё пошло не так. Кантемир слово сдержал, но Молдавия оказалась разорена: неурожай, засуха, нашествие саранчи. Вместо обещанных складов русская армия получила княжество, которое само нуждалось в хлебе. Брынковяну же, увидев, что османская армия подходит раньше русской, остался на месте и припасы не выдал. Обещанное сербское и черногорское восстание до Дуная так и не докатилось.
А главное — турки успели первыми. Великий визирь Балтаджи Мехмед-паша перешёл Дунай у Исакчи и двинулся вверх по Пруту навстречу русским.
Марш в пустоту
Выступив от Днестра, армия пошла через степь в самое пекло июня. Воды не хватало, подножный корм был выеден саранчой, обозы растянулись. Солдаты умирали от жажды и болезней — потери начались задолго до первого выстрела.
К этому добавилась главная ошибка кампании: силы оказались раздроблены. Корпус генерала Карла Ренне ушёл к Браилову, часть войск осталась на коммуникациях, ещё часть не подошла вовремя. В итоге к решающему моменту на правом берегу Прута собралось около 38 тысяч человек. Против них шла османская армия примерно в 120 тысяч при сильной артиллерии, плюс несколько десятков тысяч крымской конницы.
Это соотношение — не преувеличение мемуаристов, а результат подсчётов современной историографии. Наиболее полно кампанию разобрал военный историк Владимир Артамонов в монографии о турецко-русской войне 1710–1713 годов, и цифры у него опираются как на русские, так и на османские источники.
Западня у Станилешти
8 июля 1711 года авангард Януса фон Эберштедта столкнулся с переправившимися турками и едва отошёл. На следующий день армия, отступая вдоль реки, была прижата к Пруту у деревни Новые Станилешти. Слева — река, справа и спереди — османская пехота, в тылу и на противоположном берегу — татары. Выйти было некуда.
Русские успели наспех укрепиться: обоз в вагенбург, рогатки перед фронтом, артиллерия по периметру. Вечером 9 июля янычары пошли на штурм — и это оказалось лучшим, что могло случиться с окружёнными.
Атака захлебнулась. Плотный огонь пехоты и картечь с близкой дистанции стоили туркам, по разным оценкам, нескольких тысяч человек. Русские потери в боях 8–10 июля составили около 2800 убитыми и ранеными — тяжело, но несопоставимо. Янычары, понеся урон, отказались идти на приступ снова. В османской армии это была не формальность: корпус, который не хотел штурмовать, заставить было почти невозможно.
Но положение оставалось безнадёжным. Пороха и ядер оставалось на день боя, продовольствия — практически ноль, лошади падали. Ждать помощи было неоткуда.
Три дня, решившие всё.
10 июля Пётр отправил к визирю парламентёра. Первое письмо осталось без ответа, второе приняли. Переговоры вёл вице-канцлер Пётр Шафиров — человек, который в эти дни, вероятно, сделал для России больше, чем любой генерал.
Инструкции Петра были широкими: соглашаться почти на всё, кроме сдачи на милость победителя. Разрешалось отдать Азов, срыть южные крепости, вернуть шведам завоёванное в Прибалтике вплоть до Пскова — только не Петербург.
Отдавать столько не пришлось. 12 июля 1711 года договор был подписан на условиях, которые по обстоятельствам следует признать умеренными. Россия возвращала Азов, обязывалась срыть Таганрог, Каменный Затон и Богородицкую крепость, не вмешиваться в польские дела, пропустить Карла XII в Швецию и отказаться от постоянного посольства в Стамбуле. Армия с оружием, знамёнами и артиллерией получала свободный выход.
Гарантами стали заложники: Шафиров и Михаил Шереметев, сын фельдмаршала. Оба провели в Турции несколько лет; Михаил Борисович домой не вернулся — умер в 1715 году на обратном пути.
Легенда о бриллиантах Екатерины
Самая известная деталь Прутского похода — история о том, как Екатерина отдала свои драгоценности на взятку визирю и тем спасла армию и мужа. Она вошла в учебники, в живопись, в кино.
Историки относятся к ней сдержанно. Деньги в переговорах действительно фигурировали — подарки турецким сановникам были нормой дипломатии того времени, и суммы обсуждались. Но версия именно о личных украшениях императрицы восходит к позднейшим рассказам, прежде всего к «Подлинным анекдотам о Петре Великом» Якоба Штелина, записанным спустя десятилетия. Ни в походных журналах, ни в документах переговоров такого эпизода нет. Николай Павленко в биографии Петра разбирает сюжет прямо и относит его к легендам.
Куда важнее оказались вещи менее романтические: отказ янычар от второго штурма, донесения о подходе русских подкреплений и опасения визиря, что затянувшаяся кампания обернётся против него самого. Балтаджи Мехмед-паша, к слову, всё равно был смещён в ноябре того же года и умер в ссылке на Лемносе — в Стамбуле его сочли слишком сговорчивым.
Письмо, которого, возможно, не было
Вторая знаменитая деталь — записка Петра Сенату из окружения: если он попадёт в плен, не считать его государем и не исполнять его приказов оттуда.
Текст этот тоже известен по публикации Штелина, оригинала не существует. Вопрос о подлинности обсуждался в науке давно, и преобладает скептическая позиция: документ, скорее всего, поздний. Но психологически он попал в точку — именно поэтому и прижился. Пётр действительно рассматривал плен как реальную возможность, и сама мысль о том, что монарх в руках врага перестаёт быть монархом, вполне соответствует его пониманию государства.
