У Отечественной войны 1812 года есть несколько привычных символов: Бородино, пожар Москвы, отступление Наполеона по разорённой Смоленской дороге, ранние морозы. Но за этим большим, почти эпическим сюжетом нередко теряется другое — война в лесах, у просёлков, на переправах, в деревнях, где французская армия столкнулась не только с регулярными полками, но и с тем, что современники называли «народной войной». Именно там у офицеров Великой армии рождалось особое раздражение, переходившее в ярость: они видели перед собой противника, который воевал не так, как было принято в Европе эпохи Наполеона.
Их возмущали не только потери. Гораздо сильнее — сама природа этой войны. Русские партизаны и крестьяне ломали привычную логику кампании: не давали продовольствия, били по обозам, нападали из засады, не признавали безопасного тыла и, главное, не желали вести себя как покорённое население. Для армии, привыкшей жить за счёт занятой страны, это было почти невыносимо.
Не только Давыдов: кто такие партизаны 1812 года
Когда говорят о русских партизанах, первым вспоминают Дениса Давыдова. Это справедливо, но не вполне полно. В 1812 году существовало, строго говоря, два связанных, но разных явления.
Первое — армейские партизанские отряды. Их формировали из гусар, казаков, лёгкой кавалерии, иногда с участием регулярной пехоты. Они действовали по приказам командования, перехватывали транспорты, разведывательные партии, курьеров, били по коммуникациям. Среди самых известных командиров — Давыдов, Александр Сеславин, Александр Фигнер, Иван Дорохов.
Второе — крестьянское сопротивление. Оно не было единообразным и тем более не выглядело как сплошное всероссийское восстание. Современная историография на этом настаивает вполне определённо: реакция деревни на вторжение была разной, зависела от региона, поведения войск, местных властей, слухов и ожиданий. Но там, где французская армия жила грабежом, реквизициями и насилием, крестьянская самооборона быстро становилась вооружённой.
Для французов разница между этими двумя формами сопротивления часто стиралась. И офицерский мемуар, и солдатская записка обычно передают одно ощущение: русская земля перестала быть тылом, она превратилась в враждебную среду.
Французы ждали другой войн
Главная причина их раздражения состояла в том, что они шли в Россию с опытом предшествующих европейских кампаний. Наполеоновская армия была приучена к быстрой войне, к генеральному сражению, после которого противник либо просил мира, либо терял способность сопротивляться. Даже занятие столицы в этой логике выглядело почти финалом.
Кроме того, Великая армия жила за счёт местности. Реквизиции, фуражировки, изъятие продовольствия и лошадей были для неё не исключением, а нормой. В Центральной Европе это работало, пусть и вызывало ненависть. Но в России расстояния были иными, дороги — хуже, запасы — менее доступны, а население нередко предпочитало прятать хлеб, угонять скот и уходить из деревни, чем торговать с оккупантами.
Французские мемуаристы — от Коленкура до Сегюра и Бургоня — постоянно возвращаются к одной и той же мысли: каждая вылазка за продовольствием превращалась в рискованную операцию. Это и было для них особенно болезненно. Оккупация переставала кормить армию.
Что возмущало больше всего: война «не по правилам»
Для европейского офицера начала XIX века война, при всей её жестокости, всё же мыслилась как дело армий. Сражаются солдаты, маневрируют корпуса, города капитулируют, население терпит и приспосабливается. Русская кампания разрушила эту привычную схему.
Французов возмущало, что крестьяне брались за оружие. Не только мужчины, но иногда и подростки, старики, сельские старосты. В источниках есть свидетельства о том, что деревни выставляли караулы, били в набат, предупреждали друг друга о движении неприятеля. Отдельные французские солдаты, отставшие от своих, фуражиры, мелкие команды, почтальоны, посыльные — все они рисковали не дойти до места.
С точки зрения русских это была защита дома и хлеба.
С точки зрения французской армии — «нечестная» война, в которой противник не выходит в поле, а бьёт исподволь. Именно поэтому в мемуарах так часто звучат слова вроде «разбойники», «банды», «дикость». Это не только пропаганда. Это ещё и реакция профессионального военного на слом привычного порядка.
Удар по самому больному — по коммуникациям
Но если искать не психологическую, а практическую причину французского гнева, то она очевидна: партизаны били по снабжению.
Сама структура наполеоновской армии делала её зависимой от дорог, обозов, лошадей, курьерской службы, подвоза фуража и продовольствия. Пока армия шла компактно, её мощь оставалась огромной. Но чем дальше она уходила вглубь России, тем длиннее и уязвимее становились линии сообщения.
Именно здесь армейские партизанские отряды проявили себя особенно эффективно. Давыдов действовал на коммуникациях между Москвой и Смоленском, брал транспорты, пленных, нападал на мелкие французские части. Дорохов в сентябре 1812 года выбил французов из Вереи — важного пункта на коммуникациях. Сеславин добывал сведения о передвижениях противника и сыграл заметную роль в разведке накануне Малоярославецкого манёвра. Фигнер прославился дерзкими рейдами в тылу неприятеля.
Для французской армии это означало одну простую вещь: любой обоз нужно было охранять всё сильнее, а значит — отвлекать боевые силы не на наступление, а на сопровождение и охрану. Это раздражало не меньше прямых потерь. Великая армия вынуждена была расходовать себя на борьбу за собственный тыл.
Крестьянская враждебность как политический удар
У французского командования были основания надеяться, что крепостная Россия окажется внутренне непрочной. В европейской политической логике выглядело вполне возможным, что часть крестьянства отнесётся к вторжению без особого сочувствия к помещикам и правительству.
Эти ожидания в целом не оправдались. Да, картина не была однородной: где-то население выжидало, где-то спасалось бегством, где-то вступало в вынужденные контакты с оккупантами. Но массового перехода крестьян на сторону Наполеона не произошло. Напротив, по мере роста насилия и разорения сопротивление ожесточалось.
Хорошо известен пример Герасима Курина, организовавшего в Богородском уезде крупный крестьянский отряд. Источники фиксируют и другие случаи, когда крестьяне нападали на фуражиров, задерживали небольшие французские группы, отбивали имущество. Образ Василисы Кожиной в народной памяти со временем был заметно романтизирован, но сам факт участия сельских женщин в охране деревень, конвоировании пленных и действиях самообороны не противоречит документам эпохи.
Для французов это было особенно неприятно: покорённое население не вело себя как покорённое. Оно не давало оккупации той социальной опоры, на которую рассчитывает любая армия, живущая на чужой земле.
Почему партизанская война быстро ожесточилась
Есть ещё один важный момент, без которого картина будет неполной. Французов возмущала жестокость партизан и крестьян, но эта жестокость не возникла в пустоте.
Военные дневники и рапорты обеих сторон показывают: война в 1812 году стремительно грубела по мере того, как разрушалась нормальная хозяйственная жизнь. Реквизиции переходили в грабёж, фуражировки — в насилие, ответом становились расправы над мародёрами и отставшими. Для крестьянина французский солдат часто был не «представителем великой европейской армии», а человеком, пришедшим за его зерном, скотом и последними припасами. Для французского солдата крестьянин с топором или рогатиной выглядел варваром, не признающим военных правил.
Эта взаимная дегуманизация и породила то, что позднее назовут народной войной. Она почти всегда жестче войны регулярной. И потому французские свидетельства так нервны и злы: в них слышится не только осуждение противника, но и страх перед средой, где не действует привычная офицерская логика.
Партизаны были важны, но не воевали в одиночку
Здесь важно не впасть в другую крайность — не превратить партизан в единственную причину гибели Великой армии. Это было бы исторически неверно.
Современные исследования кампании 1812 года достаточно убедительно показывают: Наполеон потерпел поражение из-за совокупности факторов.
Сыграли роль стратегия русского командования, избегавшего окончательного разгрома армии до момента, когда противник окажется истощён; пространство и расстояния; кризис снабжения; потеря конского состава; неудача политического расчёта на быстрый мир; затем — тяжелейшее отступление и зима. Партизаны действовали внутри этой системы причин, усиливая её разрушительный эффект.
Но именно они делали поражение французов особенно унизительным. Регулярная армия может уступить другой армии — в этом нет ничего необычного для наполеоновской эпохи. Совсем другое дело, когда великая, победоносная сила начинает бояться просёлочной дороги, рощи у переправы и деревни, где никто не хочет продавать хлеб.
Что именно возмущало французских оккупантов
Если свести всё к одному ответу, он будет таким: французов возмущало, что русские партизаны и крестьяне отказывались признавать саму нормальность оккупации.
Они не принимали «правил» удобной для захватчика войны. Не снабжали армию, а лишали её провианта. Не ждали исхода кампании, а вмешивались сами. Не отделяли фронт от тыла. Не признавали безопасных дорог. Не видели в захватчике силу, с которой надо просто смириться.
Именно это особенно ясно читается в французских мемуарах: дело было не только в потерях, хотя они были чувствительными. Дело было в том, что Россия в 1812 году оказалась страной, которую можно было занять, но невозможно было спокойно использовать как базу. А для Наполеона это означало почти приговор.
