Слово «легион» в наполеоновскую эпоху звучало двусмысленно. С одной стороны — античная доблесть, с другой — сборище тех, кто воюет не за отечество, а за interest. В 1812 году Россия столкнулась с этим парадоксом лицом к лицу: среди солдат Великой армии, перешедших Неман, было немало тех, кто вчера присягал Александру I. Но куда интереснее обратный сюжет — те, кто, оказавшись в плену, согласился надеть русский мундир и повернуть оружие против вчерашних товарищей. Историки до сих пор спорят, кем были эти люди: убеждёнными противниками Наполеона, жертвами обстоятельств или просто наёмниками, искавшими способ выжить.
Кто вообще воевал «за Наполеона»
Прежде чем говорить о предателях, нужно разобраться в составе Великой армии. К 1812 году она насчитывала около 600 тысяч человек, но собственно французов среди них было меньше половины. Остальные — пруссаки, австрийцы, баварцы, саксонцы, вестфальцы, вюртембержцы, поляки, итальянцы, голландцы, испанцы. Все они формально числились союзниками или подданными государств, зависимых от Наполеона .
Для Российской империи это создавало сложную ситуацию. С одной стороны, любой солдат вражеской армии — враг. С другой — многие из них были такими же «союзниками поневоле», как пруссаки, которых Наполеон просто принудил к альянсу. Русская дипломатия ещё до войны пыталась играть на этих настроениях: в донесениях из Берлина отмечалось, что «все взгляды обращаются к России», а значительная часть немецкого общества мечтает о свержении французского господства. Именно на этой почве родилась идея Российско-германского легиона.
Российско-германский легион: не предатели, а союзники
В июне 1812 года, ещё до того как Наполеон перешёл Неман, при российском дворе был образован Комитет по немецким делам. В него вошли принц Петер Ольденбургский, барон Карл фон Штейн, публицист Эрнст Мориц Арндт и представители русского правительства. Задач у комитета было несколько, но главная формулировалась просто: создать воинское соединение из немцев, готовых воевать против Наполеона .
Барон Штейн был фигурой знаковой. Бывший прусский министр, изгнанный из Пруссии за антифранцузскую позицию, он стал одним из главных организаторов немецкого сопротивления в русском тылу. Его имя работало как пароль: в легион шли те, кто видел в России не просто убежище, а инструмент освобождения Германии .
Формирование началось в Ревеле (Таллине). Там создали кадры двух пехотных батальонов, гусарского полка и технического подразделения. Ядро составили пленные немцы, согласившиеся перейти на русскую службу, плюс добровольцы из числа прибалтийских немцев и эмигрантов. Финансирование и снабжение шли туго — «трудно было с деньгами и оружием», отмечают источники .
К 1813 году численность легиона выросла до 4 244 человек, позже — до 5 тысяч. Командиром назначили генерала Вальмодена. В рядах легиона служил Карл фон Клаузевиц — тот самый, чья книга «О войне» станет классикой военной мысли. Для него это был не вопрос выживания, а вопрос принципа .
Сражался легион в Гольштейне и Голландии, зарекомендовав себя как боеспособное соединение. В апреле 1815 года, после окончательного разгрома Наполеона, его распустили. Многие легионеры вернулись в Германию, где продолжили борьбу уже в составе собственно немецких армий .
Были ли они предателями? С формальной точки зрения — да, если считать их подданными государств, воевавших на стороне Наполеона. Но юридически большинство из них были военнопленными, а не дезертирами. А политически — они воевали не против своих стран, а против того, кто эти страны оккупировал.
Орловские «легионы»: другой сюжет
Совсем иначе обстояло дело с формированиями, которые создавались не из немцев, а из французов, итальянцев и голландцев.
8 ноября 1812 года Александр I подписал указ на имя Кутузова: «Составление из самих французов, итальянцев и голландцев особого войска имело бы при нынешних обстоятельствах свою пользу». Пленных этих национальностей, изъявивших желание служить России, предписано было собирать в Орле .
Выбор Орла был не случаен. Город находился вдали от театра военных действий, что исключало массовые побеги. Кроме того, туда было удобнее собирать пленных из внутренних губерний. Обмундирование — рекрутское сукно с цветными воротниками (жёлтыми, голубыми, красными) — должно было символизировать их особый статус .
Возглавил формирование генерал-майор барон Карл Максимович Герздорф. По замыслу, из пленных должны были составиться несколько батальонов, которые затем присоединились бы к действующей армии за границей. Но реальность оказалась далека от планов.
Кем были эти люди на самом деле
Историк Б.П. Миловидов, исследовавший историю орловских «легионов» по архивным документам, приходит к неутешительным выводам. Большинство пленных, согласившихся вступить в русскую службу, руководствовались отнюдь не идейными соображениями.
«По своему поведению и настроениям легионеры более напоминали банду наёмников, нежели дисциплинированную воинскую часть», — пишет исследователь. При движении из Орла на запад при легионе находилась конвойная команда — сам факт её наличия говорит о том, что военные власти не воспринимали эти формирования как регулярные части .
Среди нижних чинов оказалось множество поляков — тех, кто воевал за Наполеона в надежде на возрождение Речи Посполитой, а теперь оказался в плену. Многие из них принимали присягу «насильно», а потом отказывались от неё. Немцы в офицерском корпусе орловских легионов были скорее исключением: основная ставка делалась на них в Российско-германском легионе, а сюда попали те, кто не подошёл по каким-то другим критериям .
Миловидов отмечает, что «легионы» имели, если и имели, только политико-пропагандистское значение. Сам факт их существования должен был демонстрировать «наличие антинаполеоновских настроений в многонациональной Великой армии». Но за границу их в реальном виде выпустить было нельзя — «чтобы не нанести удара по репутации русской армии» .
Так были ли предатели
Ответ зависит от того, что считать предательством.
Если речь о немцах, пруссаках, вестфальцах, воевавших за Наполеона по принуждению и перешедших на русскую службу — их сложно назвать предателями в полном смысле. Они не предавали своё отечество, потому что их отечество было оккупировано тем же Наполеоном. Российско-германский легион стал для них инструментом освобождения Германии, и после 1815 года многие его ветераны продолжили службу в прусской и других немецких армиях .
Другое дело — французы, итальянцы, голландцы в Орле. Эти люди присягали Наполеону или своим государям, а затем, оказавшись в плену, согласились воевать против них. Мотивы у большинства были прагматичными: улучшить условия содержания, избежать голода и болезней, получить шанс на возвращение домой. Миловидов прямо пишет, что многие из тех, кто добрался до Орла и принял присягу, впоследствии отказывались от неё .
Но и здесь есть нюанс. Война 1812 года была войной империй, а не национальной войной в современном смысле. Солдаты Великой армии не выбирали, за кого воевать, — их выбирали за них. Когда Наполеон аннексировал Голландию и включил её солдат в свою армию, они стали французскими солдатами не по своей воле. То же касалось итальянцев, немцев из Рейнского союза, поляков.
Что осталось в архивах
История этих формирований — один из тех сюжетов, где историография долгое время обходила острые углы. Российско-германский легион изучен относительно неплохо: есть работы XIX века, исследования XX века, документы. Орловские «легионы» повезло меньше — Миловидов отмечает, что многие нюансы их истории «до сих пор остаются непрояснёнными» .
Доступные архивные материалы позволяют сделать один вывод: единого «русского легиона предателей» не существовало. Были разные формирования, созданные в разных обстоятельствах с разными целями. Немецкий легион — политический проект, рассчитанный на пропагандистский эффект в Европе. Орловские легионы — попытка прагматично использовать человеческий материал, которая провалилась из-за отсутствия мотивации у самих легионеров.
Война 1812 года породила множество парадоксов. Один из них — то, что среди тех, кто воевал против Наполеона в русских рядах, были вчерашние солдаты его армии. Предательство ли это — вопрос, на который каждый историк отвечает по-своему. Архивы дают факты, но не дают моральных оценок.
