Он родился в Царском Селе, крестился в православии, говорил по-русски с детства и до конца дней называл Россию «моей». И всё же именно его чаще других русских монархов упрекали в том, что он «не совсем русский». Упрек этот звучит странно, если вдуматься: по той же логике «не совсем русскими» были почти все Романовы после Петра I. Но с Николаем II дело обстоит иначе. Вопрос не в одной крови — вопрос в том, что эта кровь значила для страны, которая считала его своим самодержцем.
Арифметика, которая шокирует
Начнём с того, что поддаётся проверке. Отец Николая, Александр III, был сыном Александра II и датской принцессы Дагмары (в православии — Марии Фёдоровны) . Александр II, в свою очередь, происходил от Николая I и прусской принцессы Шарлотты. Николай I — от Павла I и вюртембергской принцессы. И так далее, вглубь, до Петра III, голштинского герцога, и Екатерины II, ангальт-цербстской принцессы.
Цифры, которые приводят публицисты, разнятся: одни говорят о «немецкой и датской крови» без процентов , другие называют доли вплоть до десятых . Но суть не в точности дроби. Суть в том, что русская кровь в жилах последнего императора если и была, то в гомеопатических дозах. Это не открытие XXI века: ещё в дореволюционной публицистике и в эмигрантской историографии отмечалось, что российские императоры после Петра I стали «русскими только по паспорту», а по крови — этническими немцами с всё более тонкой примесью русской крови .
Сам Николай II, судя по всему, относился к этому спокойно. Он был человеком долга, а не крови. Но в глазах тех, кто искал в нём «народного царя», эта арифметика работала против него.
Не кровь, а ощущение чуждости
Проблема была не в том, что Николай II был «немцем». Проблема была в том, что рядом с ним стояла женщина, которую в России не любили с первого дня, — Александра Фёдоровна, урождённая принцесса Алиса Гессен-Дармштадтская. Немка не только по происхождению, но и по манере держаться, по замкнутости, по неумению — или нежеланию — нравиться.
Историки, работавшие с документами, отмечают: слабость характера Николая, его категоричность в суждениях, недоверие к приближённым и склонность к мистицизму оказывали крайне негативное влияние на его деятельность. В последние годы эти черты усугубились под воздействием семейных обстоятельств — прежде всего болезни наследника — и влияния жены и Распутина .
Здесь важно не скатиться в примитив. Александра Фёдоровна не была «злым гением» — она была женщиной, которая отчаянно боролась за жизнь сына и за то, чтобы её мужа не сломали. Но политический эффект её присутствия оказался разрушительным. В глазах общества и армии «немка» при дворе стала символом всего, что шло не так. А сам Николай, который в 1915 году принял на себя верховное командование, связал своё имя с военными неудачами напрямую .
Человек, который не умел быть царём
Советская историография лепила из Николая II карикатуру. Постсоветская — иногда пыталась сделать из него икону. Современные исследователи стараются уйти от чёрно-белых оценок, учитывая контекст эпохи и воспитание императора в духе незыблемости самодержавия . Но даже при самом бережном подходе остаётся факт: с точки зрения эффективности управления он оказался слабее требований своего жестокого века.
Государственная публичная историческая библиотека России формулирует это сухо и точно: «С первых лет правления Николая II была заметна неопределённость его политического курса». Император категорически отказывался от любых планов изменений государственного устройства. Он не доверял Думе и стремился ограничить её полномочия .
Это не значит, что он ничего не делал. При нём проводилась денежная реформа, страна шла по пути индустриализации. Но политическая воля — качество, которое нельзя заменить хорошими манерами. Граф Витте, человек, которого трудно заподозрить в симпатиях к царю, признавал: «Я в своей жизни не встречал человека более воспитанного, нежели ныне царствующий император Николай II» . Воспитанного — да. Готового к власти — нет.
Воспитателем цесаревича был Константин Победоносцев, обер-прокурор Синода, человек, писавший, что «парламентское правление — великая ложь нашего времени» . Николай вырос в атмосфере, где самодержавие воспринималось не как политическая система, а как священный долг. Когда история потребовала от него гибкости, он предъявил принципы. Когда потребовала принципов — растерялся.
«Кругом измена и трусость и обман»
Эта фраза из его дневника стала хрестоматийной. Но исследователи, читавшие документы внимательно, обращают внимание на её контекст: это была неадекватная реакция на попытки окружавших его людей — искренне озабоченных спасением и самодержавия, и России, и его самого — объяснить ему, что происходит. Когда он наконец осознал масштаб событий, его первым побуждением было отправить в Петербург карательную экспедицию. Но было уже поздно .
В этом весь Николай II. Не злодей. Не святой. Человек, который до последнего верил, что если он будет исполнять свой долг так, как его понимает, — всё обойдётся. Не обошлось.
Заключение
«Нерусскость» Николая II — не в процентах крови. Она в том разрыве, который существовал между ним и страной, которую он возглавлял. Он был плотью от плоти европейских правящих домов — с их языками, их родственными связями, их представлением о том, что монархия — это семейное дело. Его кузенами были британский король Георг V и германский кайзер Вильгельм II . Когда началась война, эти связи не спасли ни Европу, ни его самого.
Но упрёк в «нерусскости» всё же несправедлив по одной простой причине. Николай II не выбирал, где родиться. Он не выбирал, кем быть. Его воспитывали как наследника престола огромной империи, и он принял эту ношу — со всеми её несоответствиями. Он мог бы отречься раньше, мог бы пойти на реформы, мог бы спасти себя и семью. Он не сделал ни того, ни другого, ни третьего.
Его трагедия не в том, что он был «недостаточно русским». Его трагедия в том, что он был недостаточно гибким для страны, которая менялась быстрее, чем он мог себе представить. И в том, что он унёс с собой в Ипатьевский дом не тайну происхождения, а тайну человека, который до конца верил, что его мир ещё можно спасти.
