В феврале 1905 года, в разгар первой русской революции, владелица Никольской мануфактуры Мария Фёдоровна Морозова отстранила от управления делом собственного сына — Савву Тимофеевича Морозова, одного из богатейших и влиятельнейших промышленников империи. Через три месяца, 26 мая 1905 года, Савва Морозов был найден мёртвым в номере гостиницы в Каннах с простреленной грудью. Рядом — револьвер и записка: «В смерти моей прошу никого не винить». Ему было сорок три года. А за спиной у покойного осталась биография, в которую до сих пор трудно поверить: купец-старообрядец, миллионщик, столп московской буржуазии — годами дававший деньги большевикам.
Наследник империи, которую построил крепостной
Чтобы понять Савву Морозова, нужно понять род Морозовых. Основатель династии, Савва Васильевич Морозов, был крепостным крестьянином, который начал с кустарной шелкоткацкой мастерской, а в 1820 году выкупился на волю с сыновьями за огромные деньги — и умер миллионером, хозяином мануфактур. Морозовы были старообрядцами, и это обстоятельство — не бытовая деталь, а ключ ко всей истории: староверческое купечество веками жило в состоянии холодной войны с государством, которое его преследовало, и выработало особую этику — трудовую, аскетичную и глубоко недоверчивую к власти. Историки российского предпринимательства, в частности Юрий Петров, автор фундаментальных работ о династии Морозовых, не раз отмечали: оппозиционность московского купечества имела старообрядческие корни, и Савва Тимофеевич унаследовал её вместе с капиталом.
Наследник получил образование, о котором его дед не мог и мечтать: физико-математический факультет Московского университета, затем химия в Кембридже, изучение текстильного дела в Манчестере. В 1887 году он возглавил Никольскую мануфактуру в Орехово-Зуеве — одно из крупнейших текстильных предприятий России. Формально — возглавил; фактически пай контролировала его мать, Мария Фёдоровна, женщина властная и консервативная. Этот семейный узел ещё сыграет свою роль в финале.
Капиталист, который не любил капитализм по-русски
На фабрике Морозов повёл себя не по-купечески. Он застал предприятие вскоре после знаменитой Морозовской стачки 1885 года — одной из крупнейших рабочих забастовок дореволюционной России, случившейся ещё при его отце, когда рабочих довели до бунта штрафами, съедавшими до половины заработка. Суд присяжных тогда, к скандальному изумлению властей, оправдал зачинщиков — настолько вопиющими оказались вскрывшиеся порядки.
Савва сделал выводы. При нём на Никольской мануфактуре отменили драконовские штрафы, строили казармы для рабочих, больницу, учреждали стипендии для обучающихся. Он вводил пособия для беременных работниц — вещь по тем временам почти неслыханная. Исследователи морозовского наследия (обстоятельная научная биография написана Ириной Поткиной, специалистом по истории российского предпринимательства) подчёркивают: это была не блажь филантропа, а продуманная позиция. Морозов, видевший английскую промышленность изнутри, считал русский порядок вещей — с бесправным рабочим, всевластным чиновником и архаичным самодержавием — тупиком, в том числе экономическим.
Отсюда его знаменитые публичные жесты. На Нижегородской ярмарке 1896 года Морозов, возглавлявший ярмарочный комитет, произносил речи о том, что России нужны свобода промышленности и раскрепощение от чиновничьей опеки. В начале 1900-х он составлял записки о необходимости политических реформ — свободы слова, печати, союзов, всеобщего равноправия. Требования, заметим, вполне либеральные, никак не большевистские. И тем не менее деньги его пошли именно большевикам.
Театр, Горький и Андреева: цепочка, которая привела к Ленину
Мостиком между миллионером и подпольем стала не политика, а искусство. В 1898 году Морозов стал одним из главных пайщиков Московского Художественного театра — и не просто дал деньги, а влюбился в дело: лично вникал в строительство нового здания в Камергерском переулке, заведовал электрической частью, дневал и ночевал на стройке. Станиславский позже писал, что Морозову театр обязан едва ли не наравне с основателями.
В театре сошлись два человека, определившие его дальнейшую судьбу. Первый — Максим Горький, чьи пьесы гремели на сцене МХТ и который был тесно связан с социал-демократическим подпольем. Второй — актриса Мария Андреева, первая красавица труппы, убеждённая большевичка, выполнявшая партийные поручения по сбору средств. Морозов полюбил Андрееву — глубоко и, судя по всему, безответно в главном: сердце актрисы принадлежало партии, а вскоре и Горькому, с которым она соединила жизнь.
Через Горького и Андрееву Морозов познакомился с Леонидом Красиным — инженером и одновременно одним из ключевых организаторов большевистского подполья, ведавшим финансами и техникой партии. Красина Морозов устроил к себе — инженером на строительство электростанции при Никольской мануфактуре. Деньги пошли по цепочке: Морозов регулярно субсидировал издание ленинской «Искры», давал средства на партийные нужды — по свидетельствам современников, счёт шёл на тысячи рублей ежемесячно и десятки тысяч разовыми суммами. Он же, по воспоминаниям Горького, прятал у себя нелегалов и доставал типографские шрифты.
Зачем? Четыре ответа на главный вопрос
Мотивы Морозова — предмет споров уже больше века, и честный историк обязан перечислить версии, не выдавая ни одну за истину в последней инстанции.
Версия личная
Любовь к Андреевой, через которую и шла часть денег. Упрощение соблазнительное, но недостаточное: Морозов финансировал революционеров и помимо неё и продолжал контакты с Красиным после разрыва с актрисой.
Версия старообрядческая
Государство Романовых веками было для староверов гонителем; ослабление этого государства не воспринималось купцами-старообрядцами как катастрофа. Историки купечества давно отмечают парадокс: московская буржуазия, которой революция несла гибель, испытывала к самодержавию застарелую неприязнь.
Версия рациональная
Морозов считал революцию неизбежной — и предпочитал иметь отношения с теми, кто её возглавит. В его записках и разговорах, пересказанных современниками, звучит именно этот мотив: Россия беременна переворотом, и лучше управляемые перемены, чем слепой бунт. Рабочее законодательство, представительство, конституция — Морозов надеялся, что давление снизу принудит власть к реформам.
Версия психологическая
Горький, оставивший самый пронзительный мемуарный портрет Морозова, описывал человека глубоко одинокого, тяготившегося и своей средой, и своей ролью, ищущего дело, оправдывающее жизнь. «Купец не смеет быть мыслителем» — эта морозовская горечь у Горького дорогого стоит.
Правда, скорее всего, складывается из всех четырёх — в пропорции, которую уже не восстановить.
1905 год: разрыв и катастрофа
Революция 1905 года поставила в этой истории жестокую точку. После Кровавого воскресенья Морозов пережил очевидный перелом: он составил программную записку с требованиями политических свобод, а на фабрике попытался провести проект участия рабочих в прибылях. Мать и правление ответили отказом; в феврале 1905-го Мария Фёдоровна фактически отстранила сына от управления. Одновременно рушилось всё остальное: Андреева ушла к Горькому, отношения с большевиками, требовавшими всё больше денег, тяготили, московское купечество смотрело на «красного фабриканта» как на ренегата.
У Морозова развилось тяжёлое нервное расстройство — это документированный факт: консилиум врачей констатировал у него нервное истощение и рекомендовал лечение за границей. В апреле 1905 года он с женой Зинаидой выехал в Европу. 26 мая (13-го по старому стилю) в каннской гостинице «Ройяль» его нашли мёртвым.
Официальная версия — самоубийство. Но уже тогда поползли слухи, не умолкающие по сей день: смерть Морозова была слишком удобна слишком многим. Незадолго до гибели он застраховал свою жизнь на 100 тысяч рублей, а страховой полис — на предъявителя — передал Марии Андреевой. После смерти Морозова большая часть этой суммы, по свидетельствам самих участников событий, ушла в большевистскую кассу. Фигура Красина, навещавшего Морозова перед смертью, дала пищу конспирологической версии об убийстве. Серьёзные историки, впрочем, констатируют: документальных доказательств убийства нет, а картина глубокой депрессии Морозова подтверждена врачами и близкими. Семья добилась от церкви разрешения похоронить его по обряду — как жертву «аффекта», а не самоубийцу; он покоится на старообрядческом Рогожском кладбище в Москве.
