У подножия Машука 15 июля 1841 года стояли не два человека, а шесть. Следствие узнало о четырёх. Единственный поручик, который говорил правду на допросах, — Николай Мартынов — потом всю жизнь эту правду переписывал. А единственный свидетель, который дожил до старости и охотно рассказывал о дуэли, рассказывал её каждый раз немного иначе. Из этого и состоит вся история: не из тайны, а из показаний, которым нельзя верить целиком.
Кого спрятали на допросах
В деле, начатом пятигорской следственной комиссией на следующий день после смерти Лермонтова, участники названы так: убийца — отставной майор Мартынов, секунданты — корнет Михаил Глебов со стороны Мартынова и титулярный советник князь Александр Васильчиков со стороны Лермонтова. Это была ложь, о которой договорились в первые же часы.
На поляне находились ещё двое. Алексей Столыпин по прозвищу Монго, двоюродный дядя и ближайший друг поэта, годом раньше уже был секундантом на его дуэли с Барантом и хорошо помнил, чем это закончилось: Лермонтова сослали на Кавказ, а Столыпину настоятельно посоветовали перевестись туда же. Второй — князь Сергей Трубецкой, находившийся в Пятигорске без разрешения начальства. Ещё одна дуэльная история для каждого из них означала не гауптвахту, а разжалование.
Поэтому Столыпина и Трубецкого из дела убрали. Глебов и Васильчиков взяли на себя роли секундантов. Кто на самом деле кем был, Васильчиков потом объяснял по-разному, но большинство исследователей, от Герштейн до Захарова, сходятся на том, что реальными секундантами были Глебов у Мартынова и Столыпин у Лермонтова, а Васильчиков и Трубецкой присутствовали как участники сговора, а не как распорядители поединка.
Сговор задокументирован. Арестованные обменивались записками, и часть их следствие перехватило; они лежат в деле. Мартынов, Глебов и Васильчиков согласовывали, что отвечать о причине ссоры, о расстоянии, об условиях, и главное — чтобы никто не проговорился о лишних людях.
Что осталось в протоколах
Официальная версия сложилась стройной. Ссора произошла 13 июля в доме генеральши Верзилиной, где Лермонтов при дамах пошутил над Мартыновым, ходившим в черкеске с большим кинжалом. Мартынов потребовал прекратить, Лермонтов ответил насмешкой, Мартынов вызвал. Условия: расстояние пятнадцать шагов между барьерами, стрелять по команде, стоя у барьера. Лермонтов не стрелял. Мартынов выстрелил, поэт упал и через несколько минут умер. Началась гроза, тело несколько часов пролежало под дождём, врачи ехать за город отказались.
Комиссия — плац-майор Унтилов, заседатель Черепанов, стряпчий Ольшанский, при них жандармский подполковник Кушинников — приняла всё это без возражений. Военный суд в Пятигорске приговорил Мартынова к лишению чинов, но Николай I смягчил приговор до трёх месяцев гауптвахты в Киевской крепости и церковного покаяния. О секундантах в резолюции сказано отдельно: Васильчикова простить «во внимание к заслугам отца», Глебова — «по уважению полученной тяжёлой раны». Отец Васильчикова председательствовал в Государственном совете; Глебов носил на перевязи руку, простреленную на Кавказе.
Дело закрыли. Вот только у показаний оказалась долгая жизнь.
Свидетели, которые молчали
Из шестерых говорить потом могли не все. Глебов погиб в 1847 году в перестрелке с горцами. Столыпин умер во Флоренции в 1858-м, не оставив ни строки воспоминаний о дуэли, хотя знал больше других. Трубецкой умер в 1859 году, тоже молча. Ничьё молчание не было случайным: Столыпин, по свидетельствам знавших его, о смерти племянника говорить отказывался наотрез.
Остались двое. Мартынов и Васильчиков.
Мартынов пишет исповедь.
На следствии Мартынов не пытался себя оправдать: признал вызов своим, стрелял в Лермонтова первым, о попытках примирения не говорил. Тридцать лет спустя он сел писать «Мою исповедь» — текст, оставшийся незаконченным и опубликованный в «Русском архиве» только в 1893 году, через восемнадцать лет после его смерти.
Исповедь — это уже другой Мартынов. Здесь появляются годы насмешек, которые он терпел ещё с юнкерской школы, появляются намёки на историю с письмами его сестры, которые Лермонтов якобы вскрыл в 1837 году, появляется мотив загнанного человека, у которого не осталось выбора. В протоколах 1841 года ничего этого нет: там причина одна — шутка при дамах у Верзилиных. Мартынов не то чтобы противоречил себе прямо. Он достраивал.
Пятигорские старожилы вспоминали, что каждую годовщину дуэли он заказывал панихиду. Свою жизнь после 1841 года он прожил как человек, который всё время объясняется — сначала следователям, потом потомкам.
Васильчиков рассказывает по кругу
С Васильчиковым сложнее, потому что он рассказывал много и долго. В 1872 году он напечатал в «Русском архиве» статью «Несколько слов о кончине Лермонтова и о дуэли его с Мартыновым» — первое печатное свидетельство участника. Затем, уже стариком, подробно беседовал с Висковатовым, работавшим над биографией поэта, и тот записал услышанное.
Между статьёй, беседами и допросами 1841 года есть расхождения, и они не мелкие.
О секундантах: на следствии Васильчиков — секундант Лермонтова; в 1872 году он всё ещё держится этой версии; Висковатову спустя годы рассказывает о Столыпине и Трубецком, но так, что до конца непонятно, кто из четверых за что отвечал.
О последних словах: в протоколах Лермонтов молчит. В беседе с Висковатовым появляется знаменитая фраза — Лермонтов, стоя у барьера с поднятым пистолетом, будто бы сказал, что не станет стрелять в такого дурака. Мартынов услышал, вспыхнул и выстрелил. Эта деталь вошла во все биографии, но у неё один источник — устный рассказ Васильчикова через сорок с лишним лет, и в собственной статье 1872 года он её не привёл.
О выстреле Лермонтова: следствие записало, что поэт не стрелял, и пистолет его остался заряженным. Позже возник рассказ о том, что кто-то из секундантов разрядил этот пистолет в воздух уже после смерти. Висковатов записал его со слов Васильчикова, других подтверждений нет.
О команде: кто командовал, считали ли до трёх, стрелял ли Мартынов на счёт или после — в разных пересказах по-разному.
Почему так получилось
Проще всего сказать, что Васильчиков лгал, а Мартынов выгораживал себя. Исследователи от Герштейн до современных пятигорских историков смотрят на это спокойнее.
Первое: показания 1841 года были ложными изначально, причём ложь касалась состава участников и обстоятельств, а не факта выстрела. Все, кто стоял у Машука, знали, что говорят неправду, и знали, что за эту неправду отвечают друзья. Отказаться от неё после смерти Столыпина и Трубецкого можно было, но отказываться приходилось по частям, что-то меняя и что-то оставляя, — так и получились рассказы, в которых сходятся не все концы.
Второе: время. Васильчиков говорил с Висковатовым спустя сорок с лишним лет, Мартынов писал через тридцать. Человек, тридцать лет объясняющий один вечер своей жизни, неизбежно объясняет его лучше, чем он был.
Третье: сама дуэль. Гроза, сумерки, шесть человек, из которых двое не должны были там находиться, врач, который не приехал, тело, лежавшее под дождём до ночи. Никто не вёл протокол на поляне. Каждый запомнил свой кусок.
Что установлено твёрдо.
Устойчивым остаётся немногое, но оно есть. Осмотр тела провёл пятигорский врач Иван Барклай-де-Толли: пуля вошла под правым ребром и вышла между пятым и шестым слева, снизу вверх. Лермонтов не стрелял. Мартынов признал вызов и выстрел. На поляне было шесть человек, а не четыре. Всё остальное — слова, дистанция, порядок команд — существует в вариантах, и историк обязан указывать, чей это вариант и через сколько лет он произнесён.
Пожалуй, самое честное свидетельство о дуэли оставил человек, который о ней не сказал ни слова. Столыпин семнадцать лет носил в себе то, что видел, и унёс с собой. Те, кто говорил, говорили о себе.
