Синдром Бонни и Клайда: почему женщин привлекают мужчины, совершившие тяжкие преступления
23 мая 1934 года полицейская засада на просёлочной дороге в Луизиане превратила в решето автомобиль Ford V8. Внутри лежали двое — двадцатичетырёхлетний Клайд Бэрроу и двадцатитрёхлетняя Бонни Паркер. За плечами у пары было тринадцать доказанных убийств, череда ограблений банков и заправок, побеги из-под стражи. Казалось бы, гибель преступников должна была поставить точку. Но случилось обратное: на похороны Бонни в Даллас пришли около двадцати тысяч человек. Большинство — женщины. Они несли цветы и плакали так, словно хоронили родственницу.
Этот парадокс — траур по соучастнице убийств — и стал поводом для того, чтобы психологи позже заговорили о «синдроме Бонни и Клайда». Хотя сам термин в строгой клинической литературе не закрепился, явление, которое он описывает, оказалось куда устойчивее, чем казалось современникам техасских грабителей.
Гибристофилия: когда влечение становится диагнозом
Научное имя феномену дал американский психолог и сексолог Джон Мани, работавший в Университете Джонса Хопкинса. В работах 1980-х годов он ввёл понятие «гибристофилия» — от греческого «hybrizein», то есть «совершать преступление против кого-либо». Мани описывал её как состояние, при котором половое возбуждение возникает у партнёра именно от факта, что другой совершил насилие, изнасилование или убийство.
Важная оговорка: гибристофилия — не официальный диагноз ни в DSM-5, ни в МКБ-11. Это исследовательский конструкт, которым пользуются криминальные психологи для описания повторяющегося паттерна. Различают «пассивную» форму — когда женщина восхищается преступником на расстоянии, шлёт письма, добивается свидания, — и «активную», когда партнёрша становится соучастницей. История знает обе: Кэрол Бунди и Дуглас Кларк, Карла Гомолка и Пол Бернардо.
Сколько писем приходит в камеру смертников
Чтобы разговор не выглядел спекулятивным, имеет смысл обратиться к статистике. Кэтрин Рамсленд, профессор криминальной психологии в Университете Десейлс (DeSales University), много лет изучающая переписку осуждённых, в своих работах для Psychology Today фиксирует устойчивую закономерность: знаменитые убийцы получают сотни и тысячи писем от незнакомых женщин. Тед Банди во время процесса в 1979 году получал, по разным оценкам обвинения и защиты, до двухсот писем в день. Ричард Рамирес, «ночной охотник», женился прямо в тюрьме Сан-Квентин на журналистке Дорин Лиой, которая писала ему около семидесяти пяти писем. На Чарльза Мэнсона приходили предложения руки и сердца вплоть до его смерти в 2017 году.
В Великобритании Prison Reform Trust в отчётах последних лет фиксирует ту же асимметрию: женщины-заключённые получают писем от посторонних мужчин в разы меньше, чем заключённые мужчины — от посторонних женщин. Это касается даже осуждённых за самые тяжкие преступления.
Три портрета женщин, которые пишут убийцам
Шила Айзенберг, автор книги «Women Who Love Men Who Kill» (1991), провела серию интервью с тридцатью женщинами, состоящими в отношениях с осуждёнными за убийства. Её выводы позже подтверждали и более поздние исследования, например работы Лезли Бонн и Эрика Хикки (Hickey, «Serial Murderers and Their Victims», шестое издание, 2015).
Первый типичный портрет — женщина, выросшая в семье с эмоциональным или физическим насилием. Для неё агрессия мужчины — знакомая среда, в которой она умеет ориентироваться. Парадоксально, но именно «понятность» поведения преступника создаёт иллюзию контроля.
Второй портрет — женщина с заниженной самооценкой, ищущая партнёра, который никогда не уйдёт. Заключённый — идеальный кандидат: он физически не способен изменить, исчезнуть, найти кого-то лучше. Отношения с ним лишены неопределённости, которая мучает многих в обычной жизни.
Третий — женщина с выраженной потребностью спасать. Психологи называют этот паттерн «спасательной фантазией»: вера в то, что именно её любовь способна перевоспитать монстра. Здесь работает та же механика, что и в классическом созависимом поведении.
Что говорит эволюционная психология
Дэвид Басс из Техасского университета в Остине — пожалуй, главный сегодня исследователь эволюционных корней сексуального выбора. В работах, опубликованных в Journal of Personality and Social Psychology и обобщённых в книге «The Evolution of Desire» (переиздание 2016 года), он показывает: в условиях краткосрочных стратегий женщины статистически выше оценивают признаки физической силы, доминантности и готовности к риску. Это наследие миллионов лет, когда защита от хищников и других мужчин была вопросом выживания.
Преступник, особенно совершивший насилие, демонстрирует именно эти качества в гипертрофированной форме. Но Басс настаивает: те же исследования показывают резкое падение привлекательности таких мужчин, как только речь заходит о долгосрочном партнёрстве и совместном воспитании детей. То есть гибристофилия — это сбой, при котором краткосрочные сигналы воспринимаются как сигналы для устойчивых отношений.
Роль большого экрана и стриминга
Отдельный сюжет — медиа. Когда в 2019 году Netflix выпустил документальный сериал «Conversations with a Killer: The Ted Bundy Tapes» и одновременно художественный фильм «Красивый, плохой, злой», социальные сети наполнились высказываниями молодых зрительниц о привлекательности убийцы. Платформе пришлось публиковать отдельное обращение с просьбой «помнить, что Банди был серийным убийцей».
Исследователи из Университета Северного Колорадо (Бренда Чаппелл и коллеги) в работах второй половины 2010-х годов фиксируют: романтизация преступника в кино и сериалах напрямую коррелирует с ростом парасоциальных привязанностей у зрителей. Парасоциальность — термин, введённый ещё в 1956 году Дональдом Хортоном и Ричардом Волем, — означает одностороннюю эмоциональную связь с медийной фигурой. Современные подкасты вроде «My Favorite Murder» с многомиллионной аудиторией, на 80% женской, лишь усиливают эффект.
Российский контекст: что мы знаем и чего не знаем
Российская криминальная психология этой темой занимается мало. Отдельные работы есть у сотрудников ФГБУ «НМИЦ психиатрии и наркологии имени В. П. Сербского», но они посвящены в основном клиническим случаям расстройств влечения. Сколько писем приходило Чикатило, Пичушкину или братьям Самойловым — официально не публиковалось. Известно лишь, что письма были, и среди них были предложения брака. Но статистики, сопоставимой с американской, у нас по объективным причинам нет: переписка осуждённых в России регулируется иначе, и доступ исследователей к ней ограничен.
Где заканчивается психология и начинается культура
Между тем гибристофилия в чистом клиническом виде встречается редко. Куда чаще речь идёт о наложении нескольких факторов: травматического опыта, культурных мифов о «плохом парне», эволюционных программ выбора, мощного медийного давления. Женщина, пишущая письмо человеку в камере смертников, как правило, не больна. Она — продукт сложного пересечения биологии и культуры, в котором каждый элемент по отдельности кажется объяснимым, а сумма даёт результат, шокирующий стороннего наблюдателя.
И ещё одно. Сам факт, что мы говорим именно о женщинах, пишущих мужчинам-преступникам, а не наоборот, — отдельный сюжет. Мужчины-заключённые тоже получают письма от незнакомок, но обратной картины — массовых очередей мужчин, мечтающих жениться на осуждённой за убийство, — статистика не фиксирует ни в одной стране, где такие данные собирались. Это говорит о том, что объяснение лежит не только в индивидуальной психологии, но и в том, как устроены гендерные сценарии в современной культуре. И пока эти сценарии не изменятся, очередь писем в камеры смертников будет только расти.
