Пустая бутылка в СССР не была мусором. Это была мелкая монета, которую нельзя было выбросить, не ощутив укола совести, и которую подбирали на пляжах, в парках и под трибунами стадионов люди вполне приличного вида. Залоговая стоимость стеклотары была устроена так, что бутылка стоила почти столько же, сколько её содержимое. Отсюда и вопрос, который звучит как шутка, а на деле вполне экономический: можно ли было в Советском Союзе жить на сдаче бутылок, и если да, то как.
Что стоило стекло
Цены на стеклотару были государственными, едиными по всей стране и десятилетиями не менялись. Стандартная бутылка 0,5 литра, в которую разливали пиво, лимонад и водку, принималась по 12 копеек. Винная бутылка 0,7 литра стоила 17 копеек. Бутылка из-под шампанского — 20 копеек, но её брали не везде. Молочные бутылки шли дороже: полулитровая — 15 копеек, литровая — 20. Стеклянные банки под консервы принимали по 10 копеек за полулитровую и литровую, трёхлитровая стоила 40 копеек. Майонезная банка — 3 копейки.
Чтобы понять масштаб, достаточно сравнить с ценой напитков. Бутылка «Жигулёвского» в магазине стоила 37 копеек, из которых 25 приходилось на пиво и 12 на бутылку. Лимонад «Буратино» — 22 копейки, из них 12 — тара. Полулитровая бутылка молока — 30 копеек, и ровно половина возвращалась при сдаче. Иными словами, выпив пиво и вернув бутылку, человек получал назад треть потраченного, а выпив молоко — половину. В начале восьмидесятых после общего повышения цен залог на стандартную бутылку поднялся до 20 копеек, и бутылка стала ещё более весомой монетой.
Экономический смысл такой системы был не в заботе о природе, а в дефиците стекла. Стекольная промышленность не поспевала за ростом производства напитков, и государству было дешевле собрать бутылку и помыть, чем выдуть новую. Историк советской повседневности Наталия Лебина, описывая быт шестидесятых-восьмидесятых, обращает внимание на то, что государство само сделало стеклотару эквивалентом денег, назначив ей цену, несопоставимую с реальной стоимостью стекла. Из этого решения выросла целая теневая отрасль.
Арифметика на пальцах
Среднемесячная зарплата в СССР в 1970 году составляла 122 рубля, в 1980-м — 169, в 1985-м — 190. Минимальная пенсия в семидесятые — 45 рублей, с 1981 года — 50. Стипендия студента — 40 рублей, повышенная — 50.
Теперь считаем. При залоге 12 копеек сотня бутылок давала 12 рублей. Чтобы выйти на среднюю зарплату 1970-х, нужно было сдавать около тысячи двухсот бутылок в месяц, то есть сорок в день без выходных. После повышения залога до 20 копеек арифметика стала милосерднее: ту же сумму давали шестьсот бутылок, по двадцать штук ежедневно.
Двадцать-сорок бутылок в день — это много или мало? Для человека, который собирает их случайно, невозможно. Для того, кто занимается этим как ремеслом, вполне реально. Пивной ларёк в выходной день, парк с аллеями, пляж в сезон, вокзальная площадь, а главное — стадион после футбола давали такой улов, что бутылочники конкурировали за территорию. Очевидцы вспоминают, что после матча на большом стадионе собирали по сотне и больше бутылок за вечер, хотя это уже не заработок одного человека, а работа нескольких с мешками и тележками.
Семейная сдача была скромнее. Обычная городская семья в неделю выпивала несколько бутылок молока, кефира, лимонада и пива, и к субботе в кладовке скапливалась авоська на рубль-полтора. Это три-пять рублей в месяц — сумма, которую не замечали, но и не выбрасывали. Школьники сдавали тару на кино и мороженое, студенты — на хлеб и сигареты, пенсионеры — просто потому, что рубль был рублём.
Что отнимал приёмный пункт.
На бумаге выходит привлекательно, в жизни получалось хуже. Пункт приёма стеклотары был одним из самых безрадостных учреждений советского быта. Он мог не работать без объяснений, мог принимать только определённые виды бутылок, мог отказать по универсальной причине «нет ящиков» — тару приёмщик был обязан складывать в стандартные деревянные ящики, и когда они заканчивались, работа останавливалась. Очередь с авоськами у подвального окошка была таким же знаком времени, как очередь за колбасой.
Приёмщик стеклотары был фигурой с властью. Он осматривал бутылку на свет, отклонял щербатые горлышки, бутылки с остатками этикеток, грязные молочные и нестандартные. Он мог предложить взять «по десять вместо двенадцати», и очередь, не желая тащить мешок обратно, соглашалась. Бой тары списывался по норме, а по факту разница шла в карман. Экономист Грегори Гроссман, одним из первых описавший «вторую экономику» СССР, относил такие мелкие должности к типичным точкам, где официальная система и теневая соприкасались ежедневно: приёмщик, как мясник или завскладом, зарабатывал не зарплатой, а положением.
Для профессионального сборщика это означало, что реальная цена бутылки была ниже государственной. Он сдавал оптом, часто без очереди, с договорённостью с приёмщиком, и терял на каждой бутылке копейку-две. Зато он не стоял в очереди и не слышал про отсутствие ящиков.
Кто этим жил
Советская статистика бутылочников не учитывала, и точных цифр о числе занятых не существует. По косвенным свидетельствам — милицейским сводкам, газетным фельетонам, воспоминаниям — сбор стеклотары был занятием трёх групп. Первая — пенсионеры, для которых пятнадцать-двадцать рублей в месяц к пенсии в пятьдесят были существенной прибавкой. Вторая — люди, выпавшие из системы: без прописки, без постоянной работы, вчерашние заключённые, которых закон о тунеядстве держал в постоянной тревоге, а сбор бутылок, не считаясь работой, давал на хлеб и выпивку. Третья — те, для кого это был настоящий промысел, с территорией, связями на приёмных пунктах и доходом, сопоставимым с зарплатой.
Исследовательница неформальных практик Алёна Леденёва описывала советскую экономику как систему, где параллельно официальному распределению существовала сеть мелких договорённостей, обменов и подработок, без которых официальная система не работала. Сбор бутылок был самым низовым звеном этой сети: не блат и не спекуляция, а почти легальное занятие, которое никто не одобрял и никто не запрещал.
Образ бутылочника вошёл в культуру. Человек с мешком, обходящий скамейки парка, стал персонажем фельетонов «Крокодила», фоновым героем кинокомедий и анекдотов. Это был образ не нищего, а скорее чудака, нашедшего способ не зависеть ни от завода, ни от собеса.
