От «арифметика» Первой мировой до «безумия» Вьетнама
На рубеже XIX–XX веков, когда на полях сражений ещё царили магазинные винтовки, разброс цифр был не таким чудовищным. Например, во Франко-прусской войне 1870 года немецкой пехоте потребовалось примерно 135–200 выстрелов на одного раненого или убитого французского солдата . В русско-турецкую войну 1877–1878 годов ситуация была схожей: у русской армии расход патронов на одного убитого составлял от 100 до 200. Уже в Первую мировую войну, по оценкам военных, на каждого убитого солдата расходовалось до 7000 патронов . Офицер с бельгийского побережья подсчитал, что на одного убитого уходит около 168 фунтов свинца, то есть примерно 5860 пуль .
Затем на сцену вышли автоматические винтовки и пулемёты, и «аппетиты» войны резко выросли. Ко Второй мировой войне воюющие армии расходовали уже от 10 000 до 50 000 патронов на одно попадание . Советский Союз в 1942 году поставил на фронт около трёх миллиардов винтовочных патронов, а вермахт потерял около 507 тысяч человек. Простая арифметика даёт примерно 6000 патронов на одного убитого. В 1943 году цифра подскочила уже до 10 000 .
Послевоенные локальные конфликты превратили эту статистику в форменное безумие. В Корее (1950–1953) войска ООН расходовали до 50 000 выстрелов на одного убитого . Во Вьетнаме, по разным оценкам, американцы тратили от 200 000 до 500 000 патронов на каждого убитого солдата НФОЮВ . В Афганистане советские войска расходовали по 50 000, а по некоторым данным — все 250 000 патронов .
Попасть в «яблочко» по ошибке
Почему же прицельные приспособления становятся всё точнее, а эффективность стрельбы стремительно падает? У этого парадокса есть несколько объяснений. И первое из них — психологическое, а не техническое. Исследования, проводившиеся ещё во Вторую мировую, показали шокирующий факт: только 20% солдат готовы без колебаний стрелять по противнику . Остальные делали это неохотно, часто только под давлением командиров. Это не трусость, а глубинная психологическая особенность. Для обычного человека убийство противоестественно. Поэтому солдаты часто стреляют поверх голов, имитируют бой, лишь бы не стать убийцами. Даже во Вьетнаме, где американскому командованию удалось поднять долю стреляющих до 95%, по-настоящему прицельный огонь вела лишь десятая часть солдат .
Вторая причина — статистическая. Приводимые в литературе цифры получаются простым делением количества поставленных в войска патронов на число убитых. В этом «котле» тонут и патроны, израсходованные на подавление (огонь на поражение), и потерянные, и испорченные, и ушедшие на обучение новобранцев .
Третья причина — условия местности. Корея, Вьетнам, Афганистан — это не поля Европы, где можно вести огонь прямой наводкой. Джунгли и горы — это естественные укрытия, где врага часто не видно, а огонь ведётся на дальних дистанциях «надеясь на авось» .
Кто же палит 250 тысяч?
Разброс цифр по одному и тому же конфликту — от 50 до 250 тысяч — объясняется тем, что иногда в статистику попадают все патроны, израсходованные за период, включая учебные стрельбы в тылу. Поэтому данные расходятся: одни исследователи берут боевой расход, другие — общий.
Но на этом фоне выделяется снайпер. В условиях, когда пехота тратит десятки тысяч пуль на одно попадание, снайперу на поражение цели нужно всего 1,3–1,5 патрона . Это объясняет, почему в любую эпоху снайперы считались элитой и самым эффективным средством борьбы с живой силой. Один меткий выстрел экономит целый армейский склад боеприпасов. Однако даже при таком раскладе нельзя забывать, что до сих пор на войне большинство солдат погибает не от пуль снайперов, а от артиллерийских снарядов — и там своя, ещё более страшная арифметика.
Цифры, которые мы видим, — это результат не столько «транжирства», сколько военной необходимости подавления и совокупности человеческих и географических факторов. Парадокс войны в том, что с развитием оружия точность стрельбы растёт, а эффективность её применения падает.
