Слесарь Шкунов, «последний безработный» СССР: что на самом деле произошло 13 марта 1930 года
13 марта 1930 года на Московской бирже труда, как принято считать, выдали последнее направление на работу. Получил его слесарь Михаил Шкунов. Биржу закрыли, а СССР объявил себя первой в мире страной, покончившей с безработицей. На вопрос о дальнейшей судьбе Шкунова честный ответ один: она неизвестна. Зато хорошо известно, что ждало любого рабочего, который в тот год перестал быть безработным.
Человек из одной строки
О Шкунове мы знаем три вещи: фамилию, профессию и дату. В популярных публикациях к ним добавляют имя Михаил и ссылаются на газеты того времени. Ни возраста, ни завода, куда его направили, ни биографии в научной литературе нет. Воспоминаний он не оставил, историки его следов в архивах не публиковали. Всё, что сверх этого рассказывают о «последнем безработном», относится к домыслам.
Шкунов остался в истории как символ, и символ был нужен. Мир с осени 1929 года погружался в Великую депрессию, в США и Германии росли очереди за бесплатным супом. На этом фоне закрытая биржа труда в Москве выглядела сильнейшим доводом в пользу советского строя.
Откуда взялись безработные в стране рабочих
Биржи труда большевики создали сразу после революции, в начале 1918 года. В Гражданскую их сменила всеобщая трудовая повинность: работу не искали, на неё назначали. С переходом к нэпу рынок труда вернулся, а с ним и биржи.
Безработица двадцатых была массовой. Армию демобилизовали, тресты перевели на хозрасчёт, и они сокращали штаты, а из перенаселённой деревни в города шли люди без профессии. В 1924 году на учёте стояло больше миллиона человек. Пика регистрируемая безработица достигла весной 1929 года: по данным, которые приводит Любовь Рогачевская в монографии «Ликвидация безработицы в СССР. 1917–1930 гг.», на 1 апреля числилось свыше 1,7 миллиона.
Большинство составляли чернорабочие, женщины и подростки. Пособие платили далеко не всем: требовался трудовой стаж, а у вчерашних крестьян его не было. Московская биржа в Рахмановском переулке была самой крупной в стране.
Миллион на учёте, а рук не хватает
Первая пятилетка изменила положение за два года. Стройкам и заводам требовались сотни тысяч рабочих. К 1930 году сложился парадокс: на биржах числились безработные, а предприятия жаловались на нехватку людей. Заводам нужны были квалифицированные металлисты и строители, а в очередях стояли в основном люди без специальности. Слесаря вроде Шкунова устроить было как раз проще всего.
Здесь и возникает главный вопрос к красивой дате. По данным бирж, на 1 апреля 1930 года, то есть через две с половиной недели после «последнего безработного», в стране оставалось на учёте около миллиона человек. Британский историк экономики Роберт Дэвис в исследовании о советском хозяйстве 1929–1930 годов показывает, что эта цифра стремительно падала в течение года, но никак не в один день. 13 марта нужно понимать как символическую веху, а не как точку, после которой безработных не стало.
Постановление 9 октября
Настоящая дата конца безработицы другая, и связана она не с биржей, а с распоряжением. Летом 1930 года наркома труда Николая Угланова, причисленного к «правым уклонистам», сменил Антон Цихон. 9 октября Наркомтруд издал постановление о немедленной посылке всех безработных на работу и прекращении выплаты пособий.
Условия были жёсткими. Направляли не обязательно по специальности. Уважительной причиной отказа признавалась только болезнь, подтверждённая справкой. Отказавшихся снимали с учёта. Тогда же партийное руководство поручило перестроить биржи в управления кадров, которые должны были не подыскивать человеку место, а планово распределять рабочую силу.
Безработицу, таким образом, ликвидировали дважды: экономически, потому что стройки пятилетки действительно втянули огромную массу людей, и административно, потому что само состояние «без работы» перестали признавать и оплачивать.
Что ждало слесаря на заводе
Как жил после марта 1930 года именно Шкунов, сказать нельзя. Но правила, по которым предстояло жить любому рабочему его поколения, известны.
Первые годы были временем огромной текучести. Люди переходили с завода на завод в поисках лучшего пайка и жилья, и государство стало их закреплять:
• Декабрь 1930 года. «Летунов» и «злостных дезорганизаторов производства», бросивших работу, на полгода лишали права получать направление в промышленность.
• Ноябрь 1932 года. За один день прогула без уважительной причины увольняли с лишением продовольственных карточек и ведомственного жилья.
• Декабрь 1932 года. Ввели паспорта и прописку.
• 1933 год. Наркомат труда упразднили, его функции передали профсоюзам.
• Декабрь 1938 года. Появились трудовые книжки.
• Июнь 1940 года. Самовольный уход с предприятия стал уголовным преступлением и карался тюремным сроком, за прогул давали исправительные работы с удержанием части заработка.
Указ 1940 года отменили только в 1956-м. Слесарь, получивший работу в 1930 году, двадцать шесть лет спустя всё ещё не мог свободно её сменить.
Была ли безработица после 1930 года
Конституция 1936 года закрепила право на труд, и для миллионов людей оно было реальностью: найти работу в СССР было действительно нетрудно. При этом та же Конституция повторяла формулу «кто не работает, тот не ест». Право быстро превратилось в обязанность.
С 1961 года уклонение от общественно полезного труда преследовали как тунеядство. Человек, который несколько месяцев нигде не числился, рисковал получить не пособие, а высылку или срок.
Экономисты позднего СССР знали и о другой стороне дела. На предприятиях держали раздутые штаты, это называли скрытой безработицей. В Средней Азии и Закавказье в семидесятые и восьмидесятые годы существовали целые трудоизбыточные районы, где молодёжи негде было работать. В статистику это не попадало, поскольку статьи «безработные» в ней просто не было.
Биржа возвращается
Официально безработица вернулась через шестьдесят один год. В апреле 1991 года был принят закон «О занятости населения в РСФСР», впервые с двадцатых годов признавший, что человек может остаться без работы не по своей вине. С 1 июля 1991 года в Москве снова начали регистрировать безработных и назначать пособия.
Дожил ли до этого дня Михаил Шкунов, мы не знаем. Если в 1930 году ему было около тридцати, то впереди его ждали карточки, паспортизация, указ сорокового года и война. Любая из этих вех могла оборвать его биографию или круто её изменить. Документов о нём, которые позволили бы сказать больше, в научном обороте нет.
