Смертельная опасность «опростоволоситься»: почему замужняя женщина никогда не показывала волосы чужим
Мы говорим «опростоволоситься», когда человек оплошал, попал в неловкое положение, сел в лужу. Слово звучит почти шутливо. Но для русской крестьянки еще полтора века назад в нем не было ничего смешного. Оказаться простоволосой — то есть с непокрытой головой — на людях было для замужней женщины не конфузом, а катастрофой: позором на всю деревню, дурной приметой для семьи, а по народным представлениям — прямой дорогой к беде. Сорвать с бабы платок считалось оскорблением, за которое по закону платили штраф, а по обычаю могли и покалечить обидчика.
Волосы как антенна: во что верили славяне
Начать придется издалека — с того, чем вообще были волосы в традиционной картине мира. Этнографы, от классика русской этнографии Дмитрия Зеленина до современных исследователей славянской традиционной культуры, фиксируют одно и то же: волосы в народных представлениях — не просто часть тела, а сосредоточие жизненной силы человека и канал связи с потусторонним миром.
Отсюда целый веер запретов и практик, знакомых по этнографическим записям XIX века. Состриженные волосы нельзя было выбрасывать абы куда — их сжигали или прятали, чтобы не достались колдуну: считалось, что через волос можно навести порчу. Ребенка до года часто вообще не стригли. Распущенные волосы были атрибутом ведьмы и русалки: нечистая сила в народных быличках всегда простоволоса и косматая. Женщина распускала волосы лишь в особых, пограничных ситуациях — при гадании, в родах, на похоронах при оплакивании покойника, — то есть именно тогда, когда, по народной логике, требовалось «открыть канал» в иной мир.
И вот здесь ключ к нашему сюжету. Если волосы — источник силы и открытая дверь в потусторонний мир, то женская магическая сила, приумноженная замужеством и материнством, требовала строгого контроля. Головной убор был не украшением, а крышкой на сосуде.
Коса девичья и «окручивание»: граница проходит по голове
Русский костюм устроен как паспорт: по нему в деревне мгновенно считывали возраст и семейное положение человека. И главная граница — между девушкой и замужней женщиной — проходила именно по голове.
Девушка имела право ходить с непокрытой макушкой. Ее прическа — одна коса, ее уборы — венцы, ленты, повязки, оставлявшие волосы и темя открытыми. Коса была символом девичества настолько буквальным, что выражение «просватать косу» означало сговорить девушку замуж, а свадебный обряд включал ритуальное прощание с косой — его сопровождали специальные песни-причитания, во множестве записанные фольклористами.
Кульминацией свадьбы был обряд, который в разных губерниях называли «окручиванием», «повиванием» или молодой. Девичью косу расплетали и переплетали в две косы — знак замужества, — укладывали вокруг головы и навсегда закрывали женским головным убором: повойником, кичкой, сорокой, кокошником. С этой минуты и до гроба ни один посторонний мужчина не должен был видеть волос женщины. Дома, при муже, допускался легкий повойник или платок; на людях — полный убор. Этнографические описания единодушны: женщина не снимала головного убора даже в избе, а спать простоволосой остерегалась — «чтобы домовой не утащил».
Смысл обряда прозрачен: покрытие головы маркировало переход женщины под власть и защиту мужа и одновременно «запечатывало» ее силу, которая отныне должна была работать только на одну семью — рожать детей, беречь дом, множить достаток.
Чем грозила непокрытая голова: народная «техника безопасности».
Почему же показать волосы было именно опасно, а не просто неприлично? Народные объяснения, собранные этнографами в XIX — начале XX века, складываются в стройную систему.
Во-первых, простоволосая замужняя женщина навлекала беду на собственный дом. Верили, что у бабы, вышедшей на люди без платка, будет неурожай, падеж скота, болезни в семье. Логика прямая: открытые волосы — открытый канал, через который сила уходит из дома, а порча, наоборот, входит.
Во-вторых, опасность грозила и окружающим. Женщина с распущенными волосами в народном сознании сближалась с ведьмой — недаром в быличках колдунья, творящая свои дела, всегда простоволоса. Показаться без убора значило добровольно записать себя в подозреваемые. В обществе, где в порчу верили абсолютно все, такая репутация была страшнее любого штрафа.
В-третьих — и это чистая социология — непокрытая голова читалась как знак распущенности в обоих смыслах слова. «Простоволосая» стояла в одном ряду с «растрепой» и «распустехой»: все эти слова, изначально описывавшие прическу, стали характеристиками морали. Язык честно сохранил улику.
Сорвать платок: оскорбление, за которое отвечали по закону
Самое интересное, что сакральный страх перед непокрытой головой был закреплен юридически. Публичное обнажение головы замужней женщины — если, к примеру, в ссоре с нее срывали платок или сбивали кичку — считалось тяжким бесчестьем, и русское право карало за это задолго до всяких этнографов.
Уже в средневековых русских судных грамотах оскорбление женщины оценивалось дороже оскорбления мужчины. Соборное уложение 1649 года — главный свод законов Московского царства — прямо устанавливало за бесчестье женщины штраф вдвое больший, чем за бесчестье ее мужа. А срывание головного убора было классическим, узнаваемым составом такого бесчестья: обидчик не просто оскорблял женщину — он символически «разоблачал» ее перед всем миром, приравнивал к гулящей. Судебные документы XVII века сохранили немало тяжб, начавшихся с того, что в перебранке с чьей-то жены сбили убор.
Показательно, что и само слово «опростоволоситься» изначально означало ровно это: остаться с непокрытой головой, потерять убор — чаще всего не по своей воле, в драке или свалке. Владимир Даль в своем словаре фиксирует и прямое значение — «остаться простоволосым», и уже переносное — «промахнуться, оплошать». К середине XIX века метафора победила: позор непокрытой головы был настолько понятен каждому, что стал универсальным обозначением любого публичного конфуза.
