Сегодня слово «евгеника» прочно ассоциируется с нацистской Германией, расовыми законами, программами стерилизации и газовыми камерами. Но мало кто знает, что в 1920-е годы эта наука (а её тогда называли именно наукой) переживала настоящий бум в молодой Советской России. Над улучшением человеческой породы работали лучшие умы страны — биологи, антропологи, психиатры, генетики. И методы они предлагали… необычные. От поддержки талантливых производителей до запрета алкоголя. И почти никто — до поры до времени — не говорил о насильственной стерилизации.
Журнал, общество и «наследственные молекулы»
В 1920 году в Москве, в Институте экспериментальной биологии на Сивцевом Вражке, появился Отдел евгеники. А следом — Русское евгеническое общество. Отцом-основателем стал директор института, человек с необычной биографией: сын бухгалтера меховых королей Сорокоумовских, выходец из старообрядческой среды.
Николай Кольцов. Биолог, каких поискать. Коллеги писали о нём: первым разработал гипотезу молекулярного строения и матричной репродукции хромосом (тех самых «наследственных молекул»), предвосхитив главнейшие положения современной молекулярной биологии. И первым из русских учёных привнёс физико-химический метод в биологию.
В 1922 году под редакцией Кольцова вышел «Русский евгенический журнал». В Петрограде тем временем заработало Бюро по евгенике при Комиссии по изучению естественных производительных сил СССР. Оно занялось тем, что сегодня назвали бы обычной генетической работой: анкеты, обследования, экспедиции, популярные брошюры, публичные лекции и даже консультации для желающих вступить в брак.
Всё это звучит невинно. Даже почти современно.
HomoCreator: человек созидающий вместо человека играющего
Программный труд Кольцова назывался смело — «Улучшение человеческой породы» (1923). Главная идея: надо создавать новый тип человека — HomoCreator, человека созидающего.
И вот тут — внимание. Кольцов не предлагает ни стерилизовать «неудачников», ни помещать их в концентрационные лагеря, ни отстреливать. Он ратует за поддержку самых талантливых: создавать для них благоприятную среду, поощрять многодетность, помогать с жильём и работой. А главной опасностью для развития добрых генов русский учёный считал… ограничение рождаемости.
«Этот новый человек — сверхчеловек, "Homo creator" — должен стать действительно царём природы и подчинить её себе силою своего разума и своей воли. И если при этом он не всегда будет чувствовать себя счастливым, будет порою страдать ненасытимой жаждой всё новых и новых достижений, всё же, я полагаю, эти страдания святого недовольства — невысокая цена за ту мощь и за кипучую работу, которые выпадут на его долю».
Кольцов писал: ни война, ни революция не имеют такого пагубного значения для евгеники, как сознательное ограничение потомства. Именно эта «скрытая бескровная» угроза подтачивает здоровье нации. Не отбор слабых, а отсутствие поощрения сильных — вот что ведёт к вырождению.
Филипченко: отрицательная евгеника и пример Америки
Коллега Кольцова, биолог и генетик Юрий Филипченко, смотрел на вещи жёстче. Он считал: естественный отбор в человеческом обществе больше не работает. Его нужно заменить искусственным. В этом и есть задача евгеники.
Филипченко разделял евгенику на поощрительную (поддержка лучших) и отрицательную (запрет на размножение неудачных особей). И если первая особых споров не вызывала, то вторая…
«Отрицательный подбор применить к человеку в конце концов не так уже трудно, если прибегнуть для этой цели к тому достаточно мощному принудительному аппарату, которым располагает всегда государственная власть, и удержать от размножения нежелательные элементы общества при помощи известных законов или иным более действительным путём».
Филипченко прямо указывал на американский опыт. В США в нескольких штатах уже тогда применялась стерилизация преступников, слабоумных и идиотов. И это, по его мнению, была эффективная мера.
«Каждое человеческое существо имеет право на свою долю личного счастья, но не каждый имеет право быть отцом или матерью. Эта точка зрения иногда вызывает сильный протест, но это объясняется только нашим недостаточным знакомством с законами наследственности».
Филипченко был убеждён: дело в невежестве масс. Просветишь людей — и они сами поймут, что стерилизация — благо.
Английский след: Пирсон о «позвоночном столбе нации»
Влияние на русских евгенистов оказал и английский математик Карл Пирсон — основатель биометрики, человек, который пытался применить статистику к эволюции. Он писал:
«Интеллигентный средний класс есть позвоночный столб нации; из него выходят мыслители, вожди, организаторы последней. Члены этого класса не растут, как грибы, но представляют собой продукт длинного процесса подбора».
Проблема, по Пирсону, в том, что именно интеллигентный класс сознательно ограничивает рождаемость. А значит, нация сама себя лишает будущих лидеров.
«Воздержание и ограничение могли бы быть в высшей степени положительным социальным фактором, если бы они в первую голову уменьшали плодовитость неприспособленных; но если они начинаются с противоположного конца, они более чем бесполезны, они национально разрушительны по своим последствиям».
Его цитировали, переводили, обсуждали. Идея о том, что «средний класс» — это элита, которую нужно беречь, легла на благодатную почву.
Волоцкой и американская стерилизация
Самые радикальные предложения звучали из уст Михаила Волоцкого. Он открыто ратовал за легализацию стерилизации в СССР и внимательно изучал опыт американского штата Индиана.
Волоцкой цитировал индианский закон: комиссия из врачей могла признать «недопустимым, чтобы заключённый (закоренелый преступник, идиот, насилователь, слабоумный) имел потомство». И тогда врачам предписывалось «совершить для предотвращения деторождения такую операцию, какая будет признана наиболее безопасной и действительной».
Волоцкой защищал эту практику с удивительной страстью:
«При оценке метода половой стерилизации будем прежде всего иметь в виду, что производство операций никоим образом не должно и не может преследовать какие-либо карательные цели. В самом деле, кому может придти в голову за что-то карать таким странным образом тех несчастных…»
По его логике, стерилизация — это помощь и несчастным, и обществу. Одним — избавиться от бремени родительства (которое они всё равно не потянут), другому — от размножения биологического балласта.
Осипов: аборты, интернаты и главное — запрет алкоголя
Психиатр Виктор Осипов предложил собственную систему борьбы за «чистоту породы». В его списке: аборты, интернаты для умственно отсталых, государственные программы изоляции хронических алкоголиков и наркоманов. Но главным — и это звучит почти современно — был запрет алкоголя.
«Энергичная борьба с распространением сифилиса; широкое развитие дела лечения и призрения душевнобольных, эпилептиков, идиотов и умственно-отсталых, хронических алкоголиков и наркоманов вообще; законодательное запрещение браков между кровными родственниками, браков с душевнобольными, слабоумными, тяжелыми дегенератами, хроническими алкоголиками и наркоманами (до их излечения), эпилептиками, сифилитиками».
Список Осипова — это смесь прогрессивных (по тем временам) медицинских мер с прямым вторжением государства в частную жизнь. Евгеника, помноженная на советскую привычку всё контролировать.
Бунак: длинноголовые против круглоголовых
Антрополог Виктор Бунак пошёл ещё дальше. Он написал статью о влиянии войны на антропологический состав общества. Вывод был неутешительным: война убивает лучших.
Бунак утверждал: процент убитых и раненых среди командного состава выше, чем среди рядовых. Следовательно, война ведёт к отбору в пользу менее культурных слоёв.
«Этот сокращающийся в численности элемент характеризуется длинной формой черепа и состоит, видимо, в значительной степени из представителей так называемой "северной" расы. Одновременно он же является носителем духа предприимчивости, личной и социальной энергии, а также и большой умственной силы».
И далее: длинноголовые блондины — творцы европейской культуры. А война их истребляет, освобождая место «широкоголовому альпийскому типу» — носителю посредственности.
Бунак пытался быть осторожным: он писал о «наследственных типах», а не о «расах», оговаривался, что связь с черепным указателем ещё нужно доказать. Но суть оставалась той же: война и революция — это катастрофа для генофонда, потому что они выкашивают элиту.
Русская евгеника — не фашистская
Это главный вопрос, который задаёт себе любой историк, знакомящийся с материалами «Русского евгенического журнала». В СССР 1920-х годов всерьёз обсуждали стерилизацию, «нежелательные элементы», «вырождение расы». Звучит как прелюдия к нацизму.
Но есть три важных отличия.
- Первое. Русские евгенисты почти никогда не связывали «плохую наследственность» с национальностью или расой. Для них «нежелательные элементы» — это душевнобольные, эпилептики, хронические алкоголики. Но не евреи, не цыгане, не славяне. Классовый подход марксизма (в 1920-е ещё относительно мягкий) не давал скатиться в расовую теорию.
- Второе. Споры были ожесточёнными. Кольцов против Филипченко. Сторонники «позитивной» евгеники против поборников «негативной». Не было единой доктрины — была научная дискуссия. Пусть жёсткая, пусть циничная, но дискуссия.
- Третье. И самое важное. В СССР не успели ничего реализовать. В 1930-е годы генетика была объявлена «продажной девкой империализма», институты закрыли, учёных репрессировали. Сам Кольцов подвергся жестокой критике.
Евгеника в СССР пала не от того, что была бесчеловечной. Она пала от того, что была немарксистской.
Наследие проекта
Идеи улучшения человеческой породы не исчезли. Они просто ушли в тень. А когда в 1960-е годы генетика вернулась в советскую науку — о евгенике предпочитали не вспоминать. Слишком опасная тема. Слишком легко провести параллели.
Сегодня, оглядываясь на 1920-е, мы видим и наивность, и цинизм, и научный поиск, и опасный прожектёрство. Учёные искренне верили, что смогут перекроить человеческую природу теми же методами, какими инженеры перекраивают ландшафт. Они не понимали (или не хотели понимать), что «улучшение породы» — это всегда вопрос: а кто решает, что такое «хорошо»?
В этом смысле русская евгеника 1920-х — не мрачное предзнаменование Холокоста. Она — зеркало эпохи, когда наука была новой религией, а человек казался вполне исправимым материалом.
И только потом пришла война. И показала, куда на самом деле ведут разговоры о «неполноценных особях».
