Весной 1921 года большевики, только что добившие белых, объявили то, что сами называли отступлением: продразвёрстку заменили налогом, а частную торговлю разрешили. За несколько лет в стране выросло сословие, у которого не было ни прав, ни будущего, но были деньги. Их называли нэпманами, над ними смеялись в «Крокодиле» и писали о них Ильф с Петровым. Вопрос, сколько эти люди на самом деле зарабатывали, долго подменялся карикатурой. Налоговые ведомости 1920-х и работы историков последних десятилетий позволяют ответить на него точнее.
Кто такие нэпманы
Слово появилось почти сразу после X съезда партии в марте 1921 года и с самого начала было ругательным. Нэпманом считался любой, кто жил частным делом: от лавочника с лотка до владельца кожевенной мастерской с тремя десятками рабочих. Американский историк Алан Болл, автор самого подробного исследования о советских предпринимателях 1920-х, подчёркивал, что это была не единая группа, а пёстрая смесь: бывшие купцы и приказчики, демобилизованные красноармейцы, безработные служащие, крестьяне, перебравшиеся в город.
Главной сферой была торговля. В 1922–1923 годах частник держал примерно три четверти розничного оборота страны: государственная торговля ещё не умела работать с покупателем, кооперация только поднималась. Промышленность нэпманы получали в аренду или открывали сами, но это были мелкие предприятия — государство оставило за собой всё крупное. По подсчётам историков Игоря Орлова и Сергея Пахомова, авторов книги «Ряженые капиталисты на нэповском празднике жизни», частный сектор давал в середине 1920-х заметную долю промышленной продукции только за счёт кустарей и мастерских.
Численность сословия колебалась вместе с политикой. На пике, в 1925–1926 годах, торговые патенты держали около полумиллиона человек по всему Союзу. Вместе с семьями это было несколько миллионов — крошечная доля населения, но заметная в любом городе.
Сколько получал обычный частник
Главный источник сведений о доходах нэпманов — подоходный налог, который они платили по особому, самому высокому разряду. Финансовые органы вели учёт тщательно, потому что частник считался главным объектом обложения. Эти ведомости показывают картину, далёкую от анекдотов про рябчиков и ананасы.
Основная масса предпринимателей зарабатывала от трёх до пяти тысяч рублей в год. Для сравнения: средний заработок промышленного рабочего в 1926–1927 годах составлял около 60–70 рублей в месяц, то есть 700–850 рублей в год. Нэпман среднего достатка жил в четыре-пять раз лучше рабочего, но до дореволюционного купца второй гильдии ему было далеко. Значительная часть лоточников и мелких лавочников вообще едва сводила концы с концами: Болл приводит множество случаев, когда патент покупали люди, не имевшие другого источника пропитания, и прогорали за один сезон.
Прибыль в торговле была высокой, но нестабильной. Нэпман зарабатывал на разнице цен между деревней и городом, между госзаводом и потребителем, на дефиците и на скорости оборота. Знаменитые «ножницы цен» 1923 года, когда промышленные товары подорожали относительно хлеба в разы, обогатили перекупщиков, но следующий год, когда государство принудительно опустило цены, многих разорил.
Верхушка: сотни тысяч рублей
Настоящих богачей было немного. По данным налоговых органов, доходы свыше десяти тысяч рублей в год декларировали несколько тысяч человек на всю страну, а те, кто показывал сотни тысяч, исчислялись десятками. Это была торговая аристократия — оптовики, работавшие с текстилем, сахаром, кожей, мануфактурой, хлебом. Они держали конторы в Москве, Ленинграде, Харькове, Ростове, вели дела с государственными трестами и синдикатами и зарабатывали на том, что государство не умело продавать собственную продукцию.
Механизм был простым. Трест получал товар с завода и не имел сети сбыта; нэпман брал партию, часто в кредит, и развозил по провинции. Если удавалось получить дефицитный товар по государственной цене, наценка доходила до 50–100 процентов. Экономист Юрий Ларин, самый яростный обличитель частного капитала, в 1927 году утверждал, что значительная часть нэпманских состояний сложилась не на честной торговле, а на доступе к государственным ресурсам через связи и взятки. Ларин был пристрастен, но суды тех лет регулярно подтверждали его правоту.
Самым громким стало дело Александра Краснощёкова — председателя Промбанка, старого большевика, в 1924 году осуждённого за злоупотребления. Банк выдавал льготные кредиты частным фирмам, в том числе связанным с братом председателя. Процесс показал, откуда у части нэпманов брались оборотные средства: не из собственных сбережений, которые у большинства съели революция и война, а из государственной кассы.
Самыми крупными были обороты, а не чистая прибыль. Торговец, прокручивавший за год несколько миллионов рублей, мог показать доход в сотню тысяч — остальное уходило на закупки, кредиты, аренду и налоги. Но и сто тысяч рублей в середине 1920-х были суммой фантастической: это больше ста годовых окладов рабочего.
Что забирало государство
Нэпман платил промысловый налог, состоявший из патентного сбора и уравнительного платежа с оборота, подоходный налог по прогрессивной шкале и местные надбавки. По закону 1926 года максимальная ставка подоходного налога для частников достигала 45 процентов, а в том же году ввели налог на сверхприбыль — для тех, чья рентабельность превышала установленную норму. В сумме крупный торговец отдавал государству больше половины заработанного, и это без учёта того, что его дети не могли поступить в вуз, а сам он был лишён избирательных прав.
Налоговая политика была и способом контроля, и способом выжимания. Орлов и Пахомов показывают, как финансовые органы с 1926 года начисляли нэпманам доходы «по внешним признакам»: по квартире, прислуге, посещению ресторанов. Доказать обратное было почти невозможно. Многие уходили в тень, дробили дела на подставных лиц, оформляли лавки на родственников. Это делало доходы ещё менее прозрачными и давало новый повод для преследований.
На что тратили
Заработанное нэпманы тратили быстро — и это была не только привычка, но и расчёт. Копить не имело смысла: завтра могли отнять. Отсюда ресторанный размах, скачки, казино, которые в Москве работали легально с 1922 по 1928 год. Отсюда же меха и бриллианты на жёнах: золото и камни были единственной формой сбережений, которую можно было спрятать.
Но за фасадом стояла постоянная тревога. Болл описывает нэпманов, которые годами жили на чемоданах, держали наличность по разным квартирам и переводили дело из города в город после очередной проверки. Вложить деньги в фабрику, расширить производство, купить землю было нельзя. Единственной стратегией оставалось извлечь максимум сегодня.
Конец
Удушение началось не с 1929 года, а раньше. С 1926-го частника отрезали от государственного кредита, повысили налоги, лишили аренды предприятий. Доля частной торговли в розничном обороте к 1927–1928 годам упала до четверти, а к 1930-му стала ничтожной. Затем пришли аресты, конфискация ценностей, высылки. Те, кто вовремя ушёл в советскую службу или артель, уцелели; те, кто пытался торговать до конца, попали под кампанию против «бывших» и в лагеря.
Самые успешные нэпманы зарабатывали суммы, сопоставимые с дореволюционным купечеством средней руки. Но они зарабатывали их в стране, где богатство было преступлением с отсрочкой наказания. Именно это, а не рябчики, определило их судьбу.
