Русский язык — один из восточнославянских, и для поляка, чеха или серба он не является абсолютно чужим. Более того, в научной среде даже существует понятие «инославянских» языков — то есть не иностранных, а именно родственных, требующих особого подхода к сравнению и изучению . Казалось бы, при таком близком родстве понимание должно быть почти интуитивным. Однако именно эта близость и порождает самое большое количество удивлений и лингвистических ловушек.
Грамматика: проще, чем кажется
Парадокс русского языка в том, что по сравнению с другими славянскими его грамматика во многих аспектах... упростилась. Например, чешский и польский языки не без основания считаются самыми сложными среди славянских из-за своей вариативности. В чешском одно и то же значение 1-го лица единственного числа может выражаться целым рядом формант: dělám, prosím, čtu, pracuji или pracuju . В русском же всё гораздо унифицированнее.
Однако есть и обратная сторона. В южнославянских языках (болгарском, сербском) до сих пор живы аорист, имперфект, плюсквамперфект, будущее в прошедшем — то есть целая система времён, которую русский язык давно утратил . Поэтому, когда болгарин или серб берётся за русский, его удивляет не сложность, а, наоборот, кажущаяся бедность временных форм. Русский глагол, как им кажется, «недоговаривает» то, что в их языках выражается отдельными формами.
Фонетика: музыка твёрдости
Главный фонетический шок для других славян — русская палатализация, то есть смягчение согласных. Ни в одном другом славянском языке она не утвердилась так однозначно, как в русском . В польском, например, есть мягкие губные и заднеязычные, но нет мягких зубных и передненёбных. А главное — в русском мягкость реализуется не только перед гласными, но и в конце слова, и перед другими согласными: кров — кровь, полка — полька . Для поляка или болгарина это звучит как одна и та же буква, но с каким-то странным, неуловимым «довеском». Сравните: даже в болгарском, самом близком по фонетике к русскому, противопоставление по твёрдости-мягкости есть только перед гласными заднего ряда, а на конце слова — только твёрдые .
Лексика: ложные друзья
Это самая коварная часть. В школьных примерах часто приводят болгарский перевод Пушкина: рибар — рыбак, мрежа — невод, златна — золотая. Всё понятно и логично. Но есть слова, которые звучат одинаково, а значат разное. Чешское pozor — это «внимание», а не «позор»; польское sklep — это магазин, а не склеп; украинское кравець — портной, а не тот, кто ухаживает за коровами. Для русского ухо режет, а для носителя этих языков — обыденность. И наоборот: когда русский говорит «урожай», чех слышит нечто похожее на «потерю», потому что по-чешски úroda — это плодородие, но úroda — это и «уродство» . Так и живём — в мире взаимных лингвистических подозрений.
Синтаксис: вольность и порядок
Русский синтаксис удивляет других славян своей гибкостью. Из-за развитой системы падежей порядок слов в русском предложении относительно свободен. В польском или чешском, где тоже есть падежи, порядок слов более жёсткий, а в болгарском и македонском — практически фиксированный, как в английском. Русский же позволяет сказать «Я люблю тебя», «Тебя я люблю», «Люблю я тебя» — и все три варианта будут грамматически верны, хотя и с разными смысловыми оттенками . Для западнославянских языков, где закреплён порядок слов в синтагме (например, строгое место энклитик), это кажется чуть ли не анархией .
Одушевлённость предметов
Ну и, конечно, классика. Для поляка или чеха, которые привыкли к более аналитическим конструкциям, русские фразы «стакан стоит», «вилка лежит», «молоко убежало», «книга вышла» выглядят как анимация неодушевлённых предметов . Как это — молоко может убежать? У него же нет ног! А грибы — они что, ходят? В других славянских языках эти действия описываются более «логично», без наделения предметов свойствами живых существ. Для нас же это настолько привычно, что мы просто не замечаем, как одушевляем мир вокруг нас.
Так что русский язык для других славян — это одновременно и родной, и чужой. Он понятен на уровне отдельных слов и корней, но его грамматика и логика постоянно ставят в тупик. Он — как старший брат, который вроде бы вырос с тобой, но ушёл в другую вселенную со своими законами. И эти законы тем удивительнее, чем ближе кажется язык.
