Когда мы говорим о войне, мы привычно представляем себе линии фронта, танки, окопы, списки потерь. Но есть в любой войне измерение, которое редко попадает в сводки и почти никогда — в парадные речи. Женщины как добыча. Не метафора, не фигура речи, а древняя и удручающе живучая практика, которая пережила и античные империи, и мировые войны, и, к сожалению, век нынешний.
От «законной добычи» к военному преступлению
Исторически отношение к женщине как к трофею было не отклонением, а нормой. В древнегреческом эпосе Ахилл жалуется на то, что у него отняли Брисеиду, — и это не столько любовная драма, сколько спор о чести и доле добычи между воинами . Женщина здесь — единица престижа, предмет, подтверждающий статус победителя. Американская исследовательница Сьюзан Браунмиллер, изучавшая историю изнасилований в военных конфликтах, писала, что у древних греков изнасилование было социально приемлемым поведением в рамках правил войны, а побеждённые женщины считались законной добычей — жёнами, наложницами, рабынями или боевым трофеем .
Эта логика воспроизводилась столетиями. В средневековом Средиземноморье тысячи молодых женщин с Балкан, из Причерноморья и Северной Африки захватывались и продавались как домашние рабыни в Венецию, Геную и Барселону . Женское тело превращалось в товар, валюту, инструмент демографии и престижа одновременно.
Перелом наступил только в XX веке, и то не сразу. После Второй мировой войны международное право начало формировать представление о сексуальном насилии в конфликте как о преступлении, а не о неизбежных издержках. Но подлинный сдвиг произошёл позже. В 1998 году Международный уголовный трибунал по Руанде в деле Акайесу признал, что изнасилование может быть составляющей геноцида. Судья Наванетхем Пиллэй сформулировала это предельно ясно: «С незапамятных времён изнасилование считалось военной добычей. Теперь оно будет считаться военным преступлением. Мы хотим послать сильный сигнал: изнасилование больше не трофей войны» .
Почему именно женщины
Ответ на этот вопрос лежит не в биологии и не в «естественной агрессии», а в устройстве патриархальных обществ. Женщина в такой системе — носительница коллективной чести. Её тело символизирует чистоту рода, семьи, общины. И потому насилие над ней — это удар не только по ней самой, но и по мужчинам, которые обязаны её защищать. Браунмиллер описала это как «церемониальное поле боя»: тело изнасилованной женщины становится местом, где победитель демонстрирует своё торжество, а побеждённый получает послание о собственной несостоятельности .
Отсюда — систематический характер таких преступлений. В Боснии 1990-х массовые изнасилования мусульманских женщин сербскими силами рассматривались как инструмент этнической чистки: цель состояла в том, чтобы терроризировать население и вынудить его покинуть территории . Правительство Германии уже в декабре 1992 года располагало данными о том, что речь идёт о систематических изнасилованиях, направленных на разрушение идентичности другой этнической группы . Это не «экспессы», как иногда пытаются представить, а стратегия.
Современные исследования прямо называют сексуальное насилие в конфликте оружием. В недавней академической работе под редакцией Атласа Торбати рассматривается, как государства легитимируют и применяют сексуальное насилие — от сексуального рабства до изнасилований — как инструмент подавления и контроля, а женские тела становятся полем боя . Французский Сенат в январе 2026 года провёл специальное заседание, посвящённое сексуальному насилию как оружию войны в Судане и Украине, где было прямо заявлено: эти преступления не являются изолированными актами, а представляют собой осознанные стратегии, направленные на разрушение социальных связей через стыд и унижение .
Цифры, которые не передают масштаба
Статистика по таким преступлениям всегда занижена. Стыд, страх стигматизации, недоверие к правосудию — всё это работает против точности. Но даже фрагментарные данные впечатляют. По оценкам, в ходе войны за независимость Бангладеш в 1971 году пакистанскими военными были изнасилованы около 200 тысяч женщин. В Кувейте в 1990 году — около пяти тысяч. В Боснии называют цифры от 20 до 50 тысяч .
В Руанде следователи ООН пришли к выводу, что «изнасилование было правилом, а его отсутствие — исключением» . Спустя десятилетия последствия этого ощущаются до сих пор: обследование 951 женщины, проведённое в 1999 году, показало, что более трети из них имели ВИЧ, полученный в результате насилия .
Свежие данные из Судана, где конфликт продолжается с апреля 2023 года, ещё более отрезвляют. Управление Верховного комиссара ООН по правам человека задокументировало 546 подтверждённых случаев сексуального насилия, затронувших как минимум 838 жертв в 16 из 18 штатов страны. Но в отчёте прямо говорится: эти цифры — лишь верхушка айсберга, истинный масштаб скрыт ужасом, стигмой и разрушением базовых служб . Свидетели описывают групповые изнасилования, сексуальное рабство, принудительные браки. Одна из выживших вспоминает, как перед насилием ей сказали: «Если ты из масалитов, мы зарежем тебя сегодня» . Этническая принадлежность и гендер здесь сливаются в одну мишень.
Что изменилось и что нет
Формально международное право давно не считает изнасилование допустимым. Женевская конвенция 1949 года запрещает его. Римский статут квалифицирует как военное преступление и преступление против человечности. Совет Безопасности ООН в резолюции 1820 признал сексуальное насилие тактикой войны .
Но между нормой и реальностью — пропасть. Та же резолюция 1820 была принята в 2008 году, а в 2026 году французские парламентарии констатируют: изнасилование по-прежнему используется систематически и организованно как оружие, как настоящая военная тактика . Проблема не в отсутствии законов, а в их неисполнении. Как выразилась одна из участниц обсуждения в ООН, если женщины продолжают страдать от сексуального насилия, то не потому, что закон неадекватен, а потому, что он неадекватно применяется .
Есть и ещё один слой. Женщины в войне — не только жертвы. Они готовят, лечат, прячут, выживают, сохраняют семьи и общины. Но в нарративе о «трофеях» им отведена роль объекта, а не субъекта. И это, пожалуй, самое устойчивое наследие той древней логики: привычка видеть в женщине ценность, которой обладают, которую защищают или отбирают, но не человека, который сам определяет свою судьбу.
Трофей, который перестал им быть
Название этой статьи — не приговор и не констатация неизбежности. Скорее попытка назвать вещи своими именами. Женщины были и остаются «ценным трофеем» в логике тех, кто ведёт войну против мирного населения. Но эта логика не вечна. Она менялась под давлением права, под давлением свидетельств, под давлением самих женщин, которые начали говорить.
Руандийский трибунал, боснийские процессы, резолюции ООН, национальные расследования — всё это шаги, пусть и недостаточные. Но главное изменение происходит не в залах судов. Оно происходит тогда, когда общество перестаёт считать изнасилованную женщину «испорченной» и начинает считать преступником того, кто это сделал. Пока этот сдвиг не произошёл везде, выражение «самый ценный трофей» останется не метафорой, а описанием реальности, от которой человечество никак не может избавиться.
