От столяра до коменданта смерти
Степан Саенко родился 2 августа 1886 года в Полтаве, в рабочей семье. С двенадцати лет помогал отцу в столярной мастерской, потом работал на железной дороге. Биография самая обычная — таких в Российской империи были тысячи. Но уже тогда, по некоторым данным, за ним тянулся шлейф криминального прошлого. Деникинские источники утверждали, что он привлекался к уголовной ответственности, хотя документальных подтверждений этому так и не нашли . Сам Саенко эту страницу своей жизни старательно вымарывал.
В 1915 году его арестовали за уклонение от призыва и отправили на фронт. Оттуда он дезертировал при первой возможности — в феврале 1917 года, когда империя уже трещала по швам . В Харькове, куда он вернулся, его ждала революция. Саенко вступил в партию большевиков и сформировал отряд Красной гвардии, куда набирал людей, мягко говоря, не самых законопослушных. Отряд сыграл свою роль в установлении советской власти в городе в октябре 1917 года .
Карьера пошла вверх. В марте 1918 года он уже командовал 3-м Тверским отрядом особого назначения с мандатом особоуполномоченного ВЧК. В декабре стал военным комендантом Белгорода. А в январе 1919 года, когда Красная армия вошла в Харьков, Саенко направили туда — и именно следующие полгода его деятельности превратили его имя в кошмар .
Лагерь на Чайковской
Идея создания концентрационного лагеря в Харькове принадлежала Павлу Кину, военно-революционному коменданту города. Проблема перенаселённости тюрем после года большевистского правления требовала решения, и Декрет СНК о «красном терроре» от 5 сентября 1918 года такое решение санкционировал. Один из первых в стране концлагерей был организован на улице Чайковской, 5 — в четырёхэтажном доходном доме, когда-то принадлежавшем состоятельным людям .
Саенко возглавил этот лагерь. Формально его должность звучала скромно — комендант. Некоторые источники позже ошибочно называли его председателем Харьковской ЧК, но это не так. Комендантом губЧК был Иван Судаков, председателем — Сильвестр Покко. Саенко же занимал «ничтожную должность», как выразился белый подполковник Алексей Двигубский, оставивший подробный отчёт о деятельности Харьковского разведывательного центра . Но эта «ничтожная должность» давала ему власть над жизнью и смертью сотен людей. И он этой властью пользовался.
«Револьвер он применять не любил»
Свидетельства о том, что происходило в лагере на Чайковской, собраны в документах комиссий, в мемуарах выживших, в отчётах белых, занявших Харьков в июне 1919 года. И читать их без содрогания невозможно. «Специальностью харьковского ЧК, где действовал Саенко, было, например, скальпирование и снимание перчатки с кистей рук» — эта фраза из свидетельств поэта Велимира Хлебникова стала одной из самых цитируемых .
Сам Саенко предпочитал не стрелять. Револьвер, по свидетельствам современников, казался ему слишком простым инструментом. Ему нравилось терзать и мучить людей, добиваясь того, чтобы смерть стала для несчастного желанной и недостижимой . В лагере на Чайковской людей распинали, резали на куски, сдирали с живых кожу, скальпировали, хоронили живьём. Выкалывание глаз тоже входило в его «репертуар» .
Один из свидетелей, левый эсер Карелин, чьи показания вошли в сборник документов о красном терроре, описывал, как «из камеры в камеру переходил Саенко со своими сподвижниками и по списку вызывал обречённых». Казни длились более трёх часов. «У края вырытой могилы люди в одном белье или совсем нагие были поставлены на колени; по очереди к казнимым подходили Саенко, Эдуард, Бондаренко, методично производили в затылок выстрел, черепа дробились на куски, кровь и мозг разметывались вокруг» .
Кровь как аргумент
Саенко не просто убивал. Он демонстрировал. Вернувшись в камеру после одной из расправ, он, весь окровавленный, бросил заключённым: «Видите эту кровь? То же получит каждый, кто пойдёт против меня и рабоче-крестьянской партии» . Это была не просто жестокость. Это была система. Террор как метод управления, страх как инструмент власти.
Человек с мутным взглядом воспалённых глаз, он, по свидетельствам, постоянно находился под действием кокаина и морфия. В этом состоянии черты садизма проявлялись ещё ярче . Его жертвами становились не только «классовые враги» — дворяне, офицеры, священники. Доставалось и случайным людям. Когда из партии заключённых, которых он сопровождал, бежал один, Саенко при всех застрелил первого попавшегося — в качестве искупительной жертвы .
В числе первых, кого он лично расстрелял, был епископ Харьковский Никодим. Это убийство стало одним из самых громких эпизодов харьковского красного террора .
Сколько жертв?
Точного ответа на этот вопрос нет и, вероятно, уже не будет. Архивы утрачены, документы уничтожены, свидетели мертвы. Роман Гуль, писатель и журналист, автор книги «Конь Рыжий», утверждал, что Саенко лично расстрелял более трёх тысяч человек . Другие источники называют цифру 197 человек — это число фигурирует в одном из эпизодов, когда Саенко командовал расстрелом . Истина, скорее всего, лежит где-то посередине, но масштаб в любом случае чудовищен.
Показательно, что даже белые, занявшие Харьков в июне 1919 года и начавшие расследование, не смогли восстановить полную картину. Слишком много людей было убито, слишком много тел сброшено в общие могилы, слишком много документов сожжено перед эвакуацией.
«Страшный комиссар» из романа
Имя Саенко вошло в литературу. Алексей Толстой в «Хождении по мукам» вывел его под именем «страшного комиссара Саенко» — персонажа, от одного упоминания которого холодеет кровь. Это не случайность. Толстой писал свой роман в эмиграции, опираясь на свидетельства людей, прошедших через Харьков 1919 года. И то, что он услышал, было настолько чудовищно, что не требовало художественного вымысла.
Но литературная слава — это лишь отражение реальности. Реальность же была проще и страшнее. Саенко не был сложной фигурой. Он не был идеологом, не был теоретиком террора, не был даже особо умным человеком. Он был исполнителем, которому нравилось то, что он делал. И система, созданная большевиками, дала ему идеальное прикрытие. «Борьба за свободу рабочих и крестьян» — эти слова звучали с трибун, а в подвале на Чайковской люди умирали в мучениях .
Жизнь после смерти
Белые заняли Харьков 25 июня 1919 года. Саенко бежал. Началось расследование, но оно быстро захлебнулось — слишком много было жертв, слишком мало свидетелей. А потом пришли другие времена. Красные вернулись, и о харьковском концлагере предпочли забыть. Слишком неудобная страница, слишком явное свидетельство того, во что выродилась революционная жестокость.
Сам Саенко выпал из кадрового состава ВЧК-ОГПУ . Он больше не занимал сколько-нибудь значимых постов. Жил тихо, незаметно. Был пенсионером союзного значения. Умер 17 августа 1973 года в Харькове, в возрасте восьмидесяти семи лет .
Он пережил своих жертв на полвека. Пережил свидетелей, следователей, даже саму страну, в которой творил свои злодеяния. Умер в своей постели, окружённый, вероятно, заботой и почётом как старый большевик. Никто не понёс наказания. Никто не ответил за то, что происходило в подвале на Чайковской.
Что осталось
История Саенко — это не история одного садиста. Это история системы, которая создала условия для того, чтобы такие люди могли делать то, что они делали. Красный террор не был стихийным бедствием. Он был политикой. И Саенко был одним из тех, кто эту политику реализовывал — с энтузиазмом, с выдумкой, с удовольствием.
Сегодня о нём напоминает только несколько страниц в книгах по истории Гражданской войны и роман Алексея Толстого. Нет мемориала, нет музея, нет таблички. Харьков, переживший оккупацию, войну, разрушения, давно застроил то место, где стоял лагерь. Но память — странная вещь. Она хранит имена и тех, кто заслуживает забвения. И «страшный комиссар Саенко» — одно из них.
