Летом 1914 года Россия стала первой страной в мире, которая запретила себе пить. Не постепенно, не по губерниям, а разом — на пространстве от Варшавы до Владивостока. Американцы придут к тому же только через пять лет, с опытом долгой общественной борьбы и поправкой к конституции. В России всё решил один человек, и решил он это за полгода до войны, когда о мобилизации ещё никто не думал. Чем кончилась эта попытка, известно: страна осталась трезвой до 1925 года, но империя этого уже не увидела.
Четверть бюджета
Чтобы понять масштаб решения, нужно понять, от чего отказывалась казна. Винная монополия, введённая Сергеем Витте в 1894 году и распространённая на всю империю к 1902-му, стала главной статьёй государственного дохода. В 1913 году она дала около 900 миллионов рублей — примерно четверть обыкновенного бюджета. Ни одна другая статья не могла сравниться с ней. Патриция Херлихи в книге «Алкогольная империя» приводит ходившую тогда формулу: русская армия, русская школа и русская железная дорога оплачены русской водкой.
При этом пила Россия по европейским меркам немного. По количеству чистого спирта на душу населения империя уступала Франции и Германии. Беда была в характере потребления: водка, а не вино, и залпом, а не за обедом. Историки Игорь Курукин и Елена Никулина в исследовании «Повседневная жизнь русского кабака» показывают, что сама монополия эту модель закрепила — казённая лавка продавала водку навынос, пить предлагалось на улице, и пили стоя, сразу и до дна.
Царь против министра финансов
В январе 1914 года Николай II отправил в отставку председателя Совета министров и министра финансов Владимира Коковцова. Причин было несколько, но одна из них названа в рескрипте, который царь дал новому министру финансов Петру Барку 30 января. Там говорилось, что нельзя ставить благосостояние казны в зависимость от разорения духовных и хозяйственных сил подданных. Это был прямой упрёк: Коковцов на все предложения ограничить торговлю водкой отвечал одно — бюджет этого не выдержит.
Откуда у царя взялась эта идея, источники объясняют по-разному. Летом 1913 года, в юбилейных поездках по стране к трёхсотлетию династии, Николай видел толпы на вокзалах, и многие мемуаристы утверждают, что зрелище пьяных деревень его поразило. На него давила и Государственная дума, где самарский купец Михаил Челышев с 1907 года вёл яростную кампанию за трезвость, добиваясь права сельских обществ закрывать винные лавки. Работала и Церковь, и трезвенные общества, и часть царской семьи — великий князь Константин Константинович был сторонником запрета. Но решающим, по мнению Херлихи, был личный мотив: Николай видел себя отцом народа, а отец не торгует водкой детям.
Барк начал готовить реформу. Предполагалось дать местным обществам право запрещать торговлю, повысить цены, сократить число лавок. Никто не собирался закрывать монополию одним днём. Это сделала война.
Мобилизация без погромов
18 июля 1914 года по старому стилю была объявлена всеобщая мобилизация, и в тот же день по всей стране закрылась продажа спиртного. Это была не новая мера — правила мобилизации предусматривали временное прекращение торговли водкой. Правительство помнило 1904 год, когда запасные, призванные на японскую войну, громили винные лавки и буйствовали на станциях. В 1914-м закрыли заранее, и мобилизация прошла по сравнению с прошлой спокойно, хотя в ряде городов толпы всё же разбивали казённые склады.
Запрет должен был действовать до конца мобилизации. Но 22 августа Николай продлил его на всё время войны. А 29 августа, принимая депутацию трезвенников, произнёс слова, которые потом цитировали все: он предрешил навсегда воспретить в России казённую продажу водки. Временная мера превратилась в государственную политику.
Год, когда всё получилось
Первые месяцы выглядели как подтверждение всех надежд. Статистика фиксировала снижение числа пьяных задержаний в десятки раз, уменьшение драк и бытовых убийств, рост выработки на фабриках. Вклады в государственные сберегательные кассы, которые в 1913 году росли вяло, с осени 1914-го пошли вверх, и за год прибавили сотни миллионов рублей. Деревня перестала пропивать урожай. Врач Аркадий Мендельсон в 1916 году издал книгу «Итоги принудительной трезвости», где собрал восторженные донесения из губерний: меньше пожаров, меньше хулиганства, крестьяне покупают скот и одежду.
Ирина Такала в монографии «Веселие Руси» обращает внимание, что первый год запрета действительно был уникальным: населению не оставили ни легальной водки, ни времени наладить нелегальную. Но это и была главная слабость меры — она работала, пока люди не научились её обходить.
Чем заменили водку
Обходить научились быстро. Из городов пошли сводки об отравлениях денатуратом, политурой, лаком и одеколоном. В аптеках выстраивались очереди за спиртовыми настойками, и Министерство внутренних дел издавало циркуляр за циркуляром, ограничивая отпуск. На Дальнем Востоке пили китайскую ханжу, в Средней Азии — кумышку. Слово «самогон» вошло в русский язык именно в эти годы. Деревня, у которой был хлеб, быстро освоила кустарные аппараты, и к 1916 году полиция отчитывалась о тысячах изъятых самогонных аппаратов, понимая, что находит малую часть.
Запрет обнажил и социальную несправедливость. Рестораны первого разряда сохранили право подавать вино и коньяк, и состоятельный петербуржец продолжал ужинать с бутылкой, тогда как рабочий получал за ту же бутылку протокол. Это раздражение фиксировали в донесениях и охранное отделение, и Дума.
Дыра, которую заткнули станком
Главное последствие было не в самогоне. Казна лишилась четверти доходов в тот самый момент, когда расходы выросли многократно. Барк пытался компенсировать потерю новыми налогами, но собранные суммы не шли ни в какое сравнение с потерянными. Военные расходы покрывались займами и выпуском бумажных денег. Марк Лоуренс Шрад в книге «Водочная политика» настаивает, что сухой закон сыграл в финансовом крахе империи роль, которую часто недооценивают: он выбил из-под казны опору ровно тогда, когда она была нужнее всего, и ускорил инфляцию.
Разумеется, война всё равно потребовала бы печатного станка. Но без водочных доходов станок заработал раньше и быстрее. К 1917 году рубль обесценился в несколько раз, а дороговизна и очереди за хлебом стали непосредственным поводом февральских событий в Петрограде.
Что было дальше
Временное правительство запрет сохранило. Большевики тоже: декрет декабря 1919 года запрещал производство и продажу спирта на территории РСФСР. Трезвость стала одной из немногих мер, которые пережили три режима. Отменили её только в 1925 году, когда советское правительство вернуло водочную монополию — по той же причине, по какой её вводил Витте. Нужны были деньги на индустриализацию, и считать их умели не хуже, чем при Коковцове.
Эксперимент Николая II не был ни глупостью, ни прихотью. Он опирался на реальную проблему, на общественное движение и на искреннее убеждение царя. Но он не учитывал двух вещей: что бюджет нельзя лишать четверти доходов накануне большой войны и что народ, лишённый водки, не становится трезвым, а переходит на денатурат. Ответ на вопрос «чем это кончилось» прост. Кончилось самогоном в деревне, дефицитом в казне и тем, что к февралю 1917 года в Петрограде стояла трезвая, голодная и злая толпа, которой уже было всё равно, что ей запретили.
